Во рту пересохло, Сеня облизала губы. Мама за стеной продолжала говорить с отцом:
— Надо будет счетчики проверить, конечно. Ну не можем мы пять кубов горячей воды за месяц истратить. Точно накручивает. Да, я вызову. Позвоню в понедельник. А пока скажу Сеньке, чтобы не плескалась лишнего. Она как начнет, то по часу вода льется.
Обычно Сеня пускала в ванну горячую воду и затыкала пробку. Садилась на дно и наблюдала, как вода поднимается выше и выше. Потом заворачивала вентиль и сидела в тишине, чувствуя медленное остывание. Исхождение паром. Обращение горячего в теплое, теплого — в прохладное, а прохладного — в холодное. А пять кубов могли уйти на постоянное перемывание посуды, которым мама успокаивала нервы перед сном.
Обида обожгла кипятком куда горячее, чем тот, что лился из крана. Мама все говорила и говорила, но Сеня уже не разбирала слов. Она вышла из комнаты, проскользнула мимо родительской спальни в коридор. Тела будто бы не было. Сеня осталась на своей кровати. И кто-то чужой — чужая Сеня, чужое тело — наклонился над маминой сумкой, оставленной на полочке у входной двери, осторожно, чтобы не звякнула мелочь, выудил наружу кошелек, обязательно красный, чтобы деньги водились, чужими пальцами пересчитал купюры, нашел пятьсот, но стольник был всего один, так что вытащил зеленую тысячу, сунул в карман и вернул кошелек на место. Даже сумку застегнул наполовину, как та и была.
Когда Сеня опустилась на кровать, спина у нее была насквозь мокрая. И тысяча скрипела в кармане домашних штанов так оглушительно, что мама должна была услышать, но она продолжала говорить отцу про счетчики, которые обязательно нужно поменять. Сеня поднялась, ноги предательски дрожали, переложила купюру из кармана в тетрадку по химии. Туда мама точно не заглянет. Легла обратно. В голове отчаянно пульсировало. То ли кровь, то ли паника. То ли неверие, что это она только что залезла к маме в сумку и взяла оттуда тысячу рублей. Без спроса. Украла то есть. У мамы.
Нужно было встать, проделать тот же путь и положить деньги обратно. Но в «ТруБэ» красовался плюс, которым Антон подтвердил, что рад их завтрашнему приключению. Общему приключению. Антона и ее, Сени. И остальных тоже, но об этом можно не думать.
— Сеня. — Голос мамы возник с обратной стороны опущенных век, и Сеня окаменела от ужаса.
Конечно, мама полезла в сумку и тут же поняла, что там кто-то копался. Конечно, мама пересчитала деньги в кошельке. Конечно, мама заметила пропажу.
— Ты заболела, что ли? — Голос был озабоченный, а не яростный.
— Не, — пробормотала Сеня. — Устала просто. И день завтра сложный.
— Ну, спи, — разрешила мама, прикрыла за собой дверь.
Спать получалось плохо. Сеня ворочалась, скидывала с себя одеяло, быстро промерзала, натягивала его на себя обратно, а ткань царапала кожу. Мама долго шумела, никак не могла перестать. Бубнил телевизор, что-то про военные сборы у границы, мама охала сдавленно в ответ, наверное представляла, как отца призывают в армию, а она остается дома, ждать его и писать письма, пока в тесной печурке бьется огонь.
Сеня проваливалась в сон, и ей казалось, что огонь этот начинает тлеть в углу, где лежит школьная сумка. Первой занимается тетрадка по химии, потом пламя расходится в стороны, вверх и вниз, по шторам, по коврику на полу, по кончику простыни, которая сбилась от Сениных мучений сквозь сон. Это холодное пламя, оно не приносит боли, только пульсирующий зуд, будто не огонь вовсе, а комариный укус. Но не один, а много-много, целый рой комаров, целая россыпь укусов. Через сон Сеня чесала их — голени, бедра, живот и грудь. Под ногтями собирались частички кожи и начинали зудеть там.
«На воре и ногти горят», — думала Сеня, оттягивая ворот ночнушки. Воздух выгорел, стал зудом и мучительной дремой. И Сеня задыхалась, и горела, и не могла проснуться, а когда вынырнула из сна, то за окном уже рассвело.
Мама тихонько похрапывала за стеной. Сеня всегда думала, что это отец. Но отца дома не было, никого не было, кроме Сени и ее зуда. И мамы, оставшейся без тысячи рублей в кошельке.
Будильник прозвенел через три часа. Их Сеня провела то впадая в дрему, то вываливаясь из нее. Голова стала тяжелой и мутной, как старый аквариум, забытый на подоконнике. Если присмотришься, то нет-нет да мелькнет очертание мертвого плавника. Или склизкого замка, оставленного на дне обрастать тухлой водорослью. Дважды Сеня порывалась встать и вернуть купюру в кошелек. За стеной мирно сопелось, мама спала крепко и глубоко, она бы не услышала, как Сеня встает с кровати, идет в коридор, исправляет содеянное и возвращается под одеяло. Дважды Сеня опускала ноги на пол. Ступни сводило холодом. И Сеня ложилась обратно.
— Заболела все-таки? — Мама стояла у плиты и жарила хлеб.
Запах масла отдавал жиром и семечками. Сеню замутило, она покачала головой:
— Спала плохо, такая духота.
— Открыла бы форточку. — Мама перевернула гренку, масло зашипело, заплевало по сторонам. — Тетя Надя уже подъезжает, а мне еще надо полы помыть. — Гренка отправилась в тарелку к уже готовым. — Ты давай сама тут завтракай. Я вон сыр с чесноком намешала, намазывай и ешь.
Майонезная масса подогрелась от жара и растеклась по тарелке. Пахло от нее так, что свело желудок. Сеня представила, как подходит на остановку, благоухая чесноком, и ребята уезжают без нее.
— Я в школе позавтракаю! — крикнула она в коридор.
Но маме было не до нее. Повернутая на чистоте тетя Надя не простила бы затоптанный пол и жирный след от пальца на зеркале. Гера рассказывала, что геноцид пыли в их доме часто выходил за границы адекватности.
«Она перед порогом положила три мокрые тряпки. И пока на каждой не потопчешься, домой не зайдешь, — жаловалась Гера. — А смысл? Если потом разуваться сразу, уже на другой тряпке, разумеется? Точно чтобы я выбесилась и ушла!»
Сеня проскользнула к себе в комнату, открыла шкаф. Ничего подходящего для тусовки на даче не было. Школьные брюки, школьная юбка, школьные рубашки, школьный сарафан. На дальней полке грустили летние джинсы, которые Сеня носила на каникулах. Прошлым летом они уже знатно перетягивали бедра. Сеня вытащила их, встряхнула. Вдохнула глубоко и попыталась втиснуться. Выдохнула, когда молния застегнулась с подозрительной легкостью. Посмотрела на себя — джинсы обхватывали бедра достаточно плотно, но живот над
