ремнем не нависал.
Надевать рубашку не хотелось, от свитера с катышками на локтях свело зубы. Сеня выглянула в окно — день собирался солнечный, — вытащила из стопки белую футболку. Гера говорила, что лучше всего на стиль работает простота, ничего проще белой футболки и джинсов придумать нельзя. Особенно если выбора нет.
— Ты чего это в джинсах? — спросила мама, когда Сеня уже накинула куртку и собралась выходить.
— Так суббота же, — нашлась она, схватила сумку, попятилась к двери. — В субботу все приходят как хотят.
— Распустили вас, — пробормотала мама, но придираться ей было некогда, пол сам себя не отдраит. — На вот, позавтракай нормально.
И потянулась к кошельку, лежащему на тумбочке. Ладони стали липкими. Сеня застыла на пороге, сжалась, готовая рвануть на лестницу, будто бы это ее спасло. Мама открыла кошелек, покопалась в нем, раздумывая. Тетрадка по химии раскалилась в сумке, обожгла Сеню холодным зудом. Мама выудила из кошелька сто рублей, протянула Сене.
— Ты во сколько дома будешь? — Голос был будничным и ровным, будто бы ничего не случилось.
— После семи, — ответила Сеня, стиснула купюру, шагнула за порог.
— Хоть спасибо бы сказала. — Мама уже склонилась над ведром, волосы на ее макушке свалялись, и стали видны седые корни.
Сеня сглотнула внезапный соленый ком и выдавила из себя:
— Спасибо, мам.
Пока Сеня шла до остановки — через двор, по дороге, мимо клумбы Зинаиды Андреевны, где горели последние астры, — по ногам растекался обжигающий зуд. На ходу Сеня залезла в сумку, нащупала тетрадку по химии, вытащила ее за кончик. Купюра мелькнула между страниц. Сеня засунула ее в карман, смяла тетрадку, потом еще и еще. В ближайшей урне горой был навален мусор, тетрадка легла сверху, но Сеня утрамбовала ее и накрыла пакетом из-под чипсов со вкусом краба.
Зуд стал тише. Сеня вытерла руку о штанину. Посмотрела через дорогу. На остановке уже сидел Антон. Он тоже был в джинсах. Из-под распахнутой толстовки виднелась белая футболка. Антон печатал в телефоне, карман Сениной куртки откликнулся вибрацией.
DRZD1414: Я тебя вижу!
Это Антон написал ей в аське. Ей лично. Сам.
Он улыбался Сене через дорогу. И зуд исчез, будто и не бывало. Фрост
Гриф не писал. Фрост проверял телефон, отбрасывал его, ложился на кровать, вытягивал ноги так, чтобы пятками упираться в спинку, и чувствовал, как внутри дугой натягивается что-то горячее. Понимал, что это горячее почти не связано с молчанием Грифа. А вот с безымянной посылкой, которая должна была уже покинуть сортировочный центр в Трудовом, связано, еще как.
Где-то она сейчас, погруженная в грузовой вагон, мчится через область к другой области и дальше, вместе с такими же посылками, однотипными и штампованными. Только все остальные — подписанные, а его — нет.
Фрост рывком встал, втопил кнопку включения компьютера, внутри блока надрывно зашумело, надо бы прочистить от пыли, вот только пылесос сдох месяца три назад. Папа повздыхал, мол, ну чего теперь, веничком будем, Федя, веничком. А как ты, папа, веничком системный блок почистишь? Этого Фрост спрашивать не стал.
«Бро, ты че там, обновился?» Вопрос повис в личных сообщениях.
Продублировался сразу с трех аккаунтов. Пати волновалась, стратегия без Фроста не складывалась, они успели друг к другу притереться, набить руки, задышать в одном ритме, будто бы и правда делали что-то вместе, локоть к локтю. Фрост этой иллюзией давно уже не питался, но временами отчаянно хотелось почувствовать себя внутри, а не снаружи.
«На днях, мужики, — пообещал он сразу в чат, чтобы все увидели. — Давайте погоняем пока на старом данже?»
Замялись, Демид даже из Сети вышел, что там в Казани за перебои такие. Ответил Мурат, сухо, но виновато:
«Мы тренькаем новый уже. Пока Лиду Ласковую взяли».
Ласковая была, кажется, из Твери. Пряталась под анимешным аватаром — школьница в короткой юбке и с такими сиськами, что позвоночник должен был переломиться от тяжести.
«Ок, до связи тогда», — набрал Фрост и тут же вышел.
Рука потянулась втопить кнопку еще раз, чтобы комп захлебнулся своим шумом и притих. Фрост заставил руку взять мышь и увести систему в сонный режим. Нечего тут срываться на тех, кто и так через пыль уже еле дышит.
— Федь, может, картошки нажарим? — спросил папа, перекрикивая телевизор.
Желудок крутануло, даже на языке стало горько. Фрост подъехал на кресле к двери, высунулся в коридор:
— Не хочу! Сам жарь!
Папа сделал телик потише.
— Да чего я себе жарить буду?
И снова громкость на полную: в программе «От печали до радости» с Юрием Антоновым, и песня прилипчивая, мама ее напевала по утрам, если крутили по радио. Она почему-то любила слушать самое простое, федеральное радио, где каждый час новости и советские песни.
Фрост потер лицо ладонью.
Суббота только началась, а уже была вязкой. Обычно выходные проскакивали так быстро, будто кто-то обрезал их монтажными ножницами, а потом склеивал кое-как. Вроде бы только оторвал голову от подушки без будильника, а вот уже будильник вопит, и надо вставать, чтобы он заткнулся. А между этими двумя пробуждениями — бесконечные световые пятна.
— Так и будешь у компа своего сидеть? — спрашивал папа, заглядывая в комнату.
— Чего ты, как дед, ворчишь? — Фрост дергал плечом, а на экране вспыхивало и мелькало, рвалось и дамажило, било по перепонкам в наушниках, опять кто-то встал в лужу, где хил, мать его.
— Рахитичный стал совсем, — вздыхал папа, но не приставал, шел на кухню, чинил там себе что-нибудь, а потом засыпал под очередные ментовские войны.
Тогда Фрост вставал из-за компа, растягивался тихонечко, выходил из комнаты, потом из дому, обувался на лестнице и шел на опушку. Чтобы вымышленная пуха, которую он кровью и потом выбивал на прошлом аддоне, сменилась тяжестью настоящей. Три банки разлетались в труху. Всегда именно три, а почему — Фрост и сам бы не ответил, благо никто не спрашивал.
А потом так же тихонечко обратно: стащить кроссовки в подъезде, вернуться в комнату, умоститься на кресло, чтобы не скрипнуло. Папа просыпался к концу серии, долго умывал лицо под кухонным краном.
— Что-то меня сморило, — говорил хрипло, опускал Фросту на плечи тяжелые ладони.
А тот сжимался, как от неловкости, а на деле — от острого страха: вдруг папа почувствует запах пороха.
— И нос со сна
