на дверь крючок и пошел по тропинке, но не к остановке, а вглубь леса. Под кроссовками чавкало, дорожка то терялась в мокрой траве, то петляла, обходя пни и поваленные стволы трухлявых сосен. За шиворот натекло воды. Вот всегда так. В городе просто серо и грязно, а в лесу воздух влажный и густой, вода сочится отовсюду, но не бесит, а наоборот. Вымокнешь — и чувствуешь себя живым.
Фрост вдохнул поглубже, засунул озябшие руки в карманы и зашагал, решительно выкидывая из головы все лишнее: оставшуюся без записки посылку, обиженного папу у телика, Пати, собравшуюся возглавить рейтинг без участия Фроста, идиотов-одноклассников с их липкими шепотками, всех и каждого, кто отводил взгляд, стоило Фросту случайно оказаться на пути. Даже новенькая Казанцева молниеносно усвоила этот закон. Лучше бы она так закон термодинамики изучила, а то еще пара беспомощных провалов у доски, и Марго запросит в школу самого заводского проверяльщика, вот шуму-то будет.
В груди начало зло покалывать, и Фрост выдохнул эти мысли из себя прочь. А пока дышал, тропинка вильнула еще разок, обходя заболоченную канаву, и вышла прямо к забору Лебяжьего. Калитка покосилась и скрипела.
Фрост толкнул ее носком ботинка. Хочешь? Проходи. Только что там делать? Ростовые заборы вокруг дорогущих домов, ржавая сетка-рабица вокруг обычных, собаки облают, бабка какая-нибудь разорется еще, мол, кто тут чужой шастает.
Если Лебяжье и стоит посещения, то ради крохотного магазинчика «Доброта», стоящего прямо на главной улице. Продуктовый и правда славился добром — продавал все и всем, лишь бы наличка была в кармане. В кармане у Фроста как раз лежали две сторублевки. Хватит на банку пива и сухарики с дымком.
Фрост поглубже натянул капюшон и распахнул калитку.
До магазина он шел, не поднимая головы, чтобы, не дай бог, кого не встретить. Но мимо проплелся только один забулдыга, в пакете у него звякало. Вероятно, успел отовариться благами местной доброты.
По его стопам Фрост и добрался до магазинчика, просочился внутрь, бегло окинул взглядом прилавок за спиной у сухонькой продавщицы, выбрал банку «Жигулевского», хапанул у кассы пачку сухариков с копченым лососем. Отдал деньги, получил сдачу. Вышел. Все — в тишине.
На обратной дороге банка холодила ногу через штанину, сухарики хрустели в другом кармане. Можно было вернуться к сторожке и выпить там со всеми удобствами в виде стола, стула и вечернего эфира «Чартовой дюжины» по радио, но туда же мог наведаться и папа. Причем с той же целью. Вышло бы неловко.
Так что Фрост свернул с главной дороги и углубился в Лебяжье, авось отыщется неприметный закуток с лавочкой.
И правда нашелся — за трухлявым домиком с зеленой крышей, явно брошенным: окна покрылись пылью и ослепли, будка осталась без пса, забор местами завалился. Зато старые яблони разрослись так, что ветками опускались к земле. Мелкая зеленая дичка на них висела нетронутая, кому такая нужна.
Фрост сорвал одну, обтер о кофту, надкусил, сморщился и сплюнул поскорее — кислая, аж зубы заломило. Зато когда открыл пиво — хруст, шипение, привкус железа на языке — сразу стало хорошо.
Фрост сел на лавочку под яблоней, оперся спиной о ствол, прикрыл глаза.
Когда папа начал пить, сразу и сильно, то мгновенно стал зеленоватым, словно на него навесили какой-то дебаф с ядом. Обвисла кожа, залегли круги под глазами, повисли брыли. Смотреть на него было невыносимо. И жалко, и отвратительно, и грустно очень.
Фрост уходил к себе, утыкался лицом в стену, молчал, заранее готовился, чтобы закричать, если папа до него дотронется или заговорит хотя бы. Но папа пил беззвучно, сгорбившись за столом, пока не скатывался на пол.
Тогда Фрост выжидал минут пятнадцать, выходил из комнаты и за руки тянул отца к дивану, затащить отяжелевшее тело на мягкое сил не хватало, но на ковре было не так холодно. В процессе Фрост старался смотреть в сторону и не вдыхать глубоко, ему казалось, что зеленоватый папа уже начал разлагаться и выделять трупную вонь.
Тогда Фрост поклялся себе никогда не бухать. Но разумеется, нарушил обещание при первой возможности.
Да и к черту. Папа тоже обещал, что они теперь всегда будут вместе и заодно. Мама тоже обещала, что обязательно будет писать, а то и звонить при первой же возможности. Ни того ни другого не случилось. Взрослая жизнь такова, и больше никакова.
Так выпьем же за это.
Фрост отсалютовал банкой стволу яблони и вскрыл упаковку сухариков. Пахнуло глутаматом натрия, и сразу выделилась слюна.
Если бы можно было просидеть так всю жизнь, Фрост бы согласился не думая. Пусть бы на него капал дождь, потом сыпался снег, потом таял и снова сыпался. Синички бы садились ему на плечи, может, кошка какая-нибудь пришла рожать котят у него под ногами.
Фрост мотнул головой, чтобы разогнать пьяные мысли. Банки, выпитой жадными глотками, хватило, чтобы начать себя жалеть.
Нужно было вставать и идти в сторону дома, Фрост зашвырнул банку поглубже в сад, рывком встал, но тут же сел обратно.
По другую сторону от забора кого-то мучительно рвало прямо в кусты черной смородины. От этих утробных рыков Фроста самого замутило. Он тихонько слез с лавочки. До дорожки было-то шагов пятнадцать по заросшей травой лужайке, но от пива ноги стали мягковаты, запнулись сами за себя.
Фрост полетел прямо на забор, хорошо еще не в дыру от завалившихся досок; с другой стороны булькнуло. Ветки черной смородины закачались, и раздался сдавленный стон.
В голове у Фроста тут же родилась картинка, объемная и выпуклая, как в три-дэ. Кусты колючие, земля холодная, на земле лежит молодая женщина в разорванном платье, а рвет ее от сотрясения. Вероятность ее нахождения там стремилась к нулю, скорее местный колдырь мается, да. Но нуль достигнут все-таки не был.
Фрост схватился за шатающийся штакетник и заглянул через забор.
Под смородиной на корточках сидела новенькая Казанцева — и вот такое развитие событий точно входило в нулевую вероятность.
Фрост даже зажмурился, уверенный, что новенькая исчезнет, стоит открыть глаза.
Не исчезла. Все та же заляпанная блевотиной ветровка, синие джинсы с пятнами на коленях, волосы выбились из хвоста и прилипли к бледному лбу. Казанцева уперлась растопыренными пальцами в землю и дышала со всхлипом.
Все еще можно было свалить. Тихонько спрятаться за забор, а дальше до дороги — в два рывка, и все, ничего не видел, ничего не знаю.
Но мама говорила, что оставлять другого в беде как минимум неблагодарно, потому
