заложило, — продолжал бурчать папа, уходил к себе.
И Фрост выдыхал — медленно и шумно, прогоняя из тела страх, оставляя только горячую тяжесть, оставшуюся там после трех точных выстрелов. Их-то сегодня и не хватало, чтобы время субботы вздрогнуло и понеслось вперед. Трех выстрелов и одного СМС от Грифа.
А папа все пыхтел на кухне. Фрост изредка выходил к нему, посмотреть, что тот делает. И мелкие дела, которыми папа занимал выходной, бесили до ломоты. То он штопал носок — черный, но светлыми нитками, потому что темные, Федя, закончились сто лет назад, где вообще нитки покупают? То допивал утренний кофе, ну остыл и остыл, выливать, что ли? Да, надо было вылить, Федь, такая горькота. То чистил динамик в телефоне старой зубной щеткой — и еще сильнее забил его порошком от высохшей между щетинками зубной пасты. Пришлось отбирать и телефон, и щетку, чистить самому и продувать аккуратно: и не делай больше сам, испоганишь, ты как с отцом разговариваешь, охламон.
Фрост уворачивался от отцовской руки — то ли волосы взлохматит, то ли подзатыльник выдаст, — подходил к окну, дышал на стекло, стирал рукавом толстовки. Скоро его неподписанная посылка прибудет в пункт назначения. И там ее будут трогать чужие руки, потрошить, рассматривать, выискивать запрещенное.
Фрост оттолкнулся от подоконника, снова упал на кровать. Свесил руку к полу, нащупал книжку. Обложка была потрепанная, кожаная и самодельная.
— Это почти как дневник Татаринова, — говорила мама, а Фрост в ответ жмурился от предвкушения. — Только первые страницы потерялись, — признавалась мама. — Там к дому Сани Григорьева прибивает утонувшего почтальона.
Фрост кивал, тянул маму за локоть, чтобы скорее отдала книжку, а потом устраивался в кресле и начинал читать, а мама временами нависала над ним и спрашивала:
— Ну что там уже? Саня научился говорить? — и, конечно, ужасно опережала сюжет, и Фрост злился на нее, старался читать быстрее, чтобы успеть до того, как мама снова придет из кухни и расскажет, что в итоге скитаний Саня попадет не к отцу, а в детский дом.
Книжку эту Фрост сначала очень берег, потом почти выбросил, но передумал в последний момент и задвинул под диван. Думал, что так будет реже на нее натыкаться, а на деле постоянно доставал, смахивал пыль с потрескавшейся обложки и листал, не особо вчитываясь. Перескакивал по знакомым строчкам. Бороться, искать, найти и не сдаваться, да, мам? Ни один из принципов уже не работает, протухли эти твои принципы, мам. Скорее — не высовываться, искать лазейку, хватать и бежать.
Фрост захлопнул книжку, та скрипнула на пересохшем корешке. Вскочил, натянул капюшон и выскочил в коридор.
— Ты куда? — спросил папа, пока Фрост искал ключи на полке.
— А тебе чего? — Получилось грубо. — Дома торчу — плохо, гулять пошел — плохо.
Раздражение царапалось внутри, как железная губка. И было все в холодном жире, как губка.
— Да я спросил просто... — Папа поднялся с дивана и заспанно потянулся, хрустнул суставами. — Гуляй, конечно.
— Мог бы и не спрашивать. — Ключи висели на крючке, где и всегда, Фрост схватил их и сжал в кулаке.
— Давай полегче, — попросил папа, но беззлобно.
И от этой беззлобности его, заспанности и помятости железная губка расцвела кислой ржавчиной по губам.
— Давай не лезь, — бросил Фрост, натянул кроссовки и выпрямился.
Папа смотрел растерянно, похожий то ли на старого пса, то ли на лошадь старую — на старика, короче. Острую жалость задавить оказалось проще, чем Фрост ожидал. А бахнуть дверью так и вовсе приятно.
Снаружи парила осень. От земли поднималась влага, солнце грело ее, разгоняло и вытапливало, и все, что сверху, — янтарная листва, лоскуты неба и темные ветки — становилось жарким, почти августовским. И так до самого заката, а потом снова морось и мгла.
Фрост вдохнул поглубже, потер лицо ладонями и пошел через двор к дороге.
Можно было поехать в центр, но духота от палящего солнца наполняла старые автобусы сразу, как те отправлялись по маршруту. Фрост оттянул воротник толстовки, под ней прятались застиранная футболка и костлявое тело, уже вспотевшее. Толкаться среди людей не хотелось. Хотелось в лес.
Там сейчас тихо, пахнет прелой корой и чуть дымом, на участках уже начали жечь листву. Стрелять нельзя. Дорожки еще не развезло, и можно уйти в такую глушь, что даже трассу слышно не будет. Стрелять нельзя. И уже там стянуть толстовку, потому что никто не увидит заштопанную дыру на футболке и тощие локти. Стрелять все равно нельзя. Птички опять же поют, белка какая-нибудь по веткам скачет, можно даже ежика разглядеть, главное — не трогать, они часто бешеные. Стрелять нельзя, не надейся даже. Но постоять там, где пахнет порохом, можно.
У сторожки было натоптано. Видимо, и правда приходили с проверкой. Или с проверкой перед проверкой. Фрост постоял у дверей, погладил сруб ладонью — грубое дерево, железные шляпки гвоздей. Внутри сторожки стоял грубо сколоченный стол, а на столе — старая магнитола. Папа ворчал, что ее обязательно утащат однажды. Но кому она была нужна? Старая — с трудом ловила парочку FM-станций и скрипуче проигрывала кассеты с магнитной пленкой.
Фрост не глядя хлопнул по клавише «PLAY». Динамик скрипел, но песню Фрост угадал с первого гитарного рифа. И голос Адама Гантье тоже было не перепутать. Every time we lie awake. After every hit we take. Every feeling that I get. But I haven’t missed you yet.
Фрост шумно втянул воздух. Порохом пахло слабо, но явственно. Возможно, это потому, что он знал — здесь пахнет порохом. И дымом. И выстрелом. И звоном разбитого стекла, если у звона может быть запах. I hate everything about you. Why do I love you? I hate everything about you. Why do I love you?
Телефон завибрировал в кармане. Фрост щелкнул по ярлыку сообщения. Писал Гриф: «Многоуважаемый, не дергайся там. Проблему твою порешаем. Завтра созвон».
И дышать стало легко настолько, что и порох сам собой растворился в густом и влажном воздухе осеннего леса.
Фрост постоял еще немного, пощелкал кнопками магнитолы. Гантье то начинал рычать, то затыкался на половине слова. Можно было возвращаться домой. Зайти по дороге в магаз, купить булку с маком и два питьевых йогурта, позвать отца и засесть у телика. Так время до завтра, обещанного Грифом, прошло бы быстрее.
Фрост вышел из сторожки, навесил
