парни, — произнес Гриф.
— Договаривались? — Один из пацанов хмыкнул. — А сучоныша твоего кто будет учить? Он нас кинул, в натуре. Сколько нам еще ждать?
— Я же сказал, что разберусь. — Гриф резко вскинул голову.
— Разберись, — сплюнул второй. — И быстро. С тебя долг и проценты. А придурка твоего мы сами поучим. Как его?.. Потап?
— Почита, — процедил первый.
Фрост задержал дыхание, чтобы никто не услышал, как сдавило у него в груди от страха. Хренов Почита, кажется, влип. А вместе с ним Гриф. Фрост прижался к дереву.
— Я сказал — найду. — Гриф замотал головой. — И деньги, и Почиталина. Я все порешаю, ясно?
— Порешаешь? — Тон стал издевательским. — Ты уже много чего порешал, дорогой. Только где бабки? Где товар?
Они стояли так близко к Грифу, что Фросту стало не по себе. Он помнил, как папа говорил про Грифа, когда тот заглянул однажды перетереть про железо: с такими лучше не связываться, Федя, они без тормозов. Тогда Фрост отмахнулся, но папа, как обычно, оказался прав.
— Дайте мне неделю, — попросил Гриф.
— Мы давали тебе две.
— Я все решу.
— Не уверен — не обещай.
Пауза повисла тяжелая, густая. Лампа под потолком сторожки слегка мигала. Но даже в ее дрожании легко было заметить, как мертвецки побледнел Гриф.
— Ладно, — наконец сказал тот, что держал сумку. — Трое суток. Но если денег не будет, то говорить будем так, что ты запомнишь. И твой придурок малолетний тоже.
Он толкнул Грифа в грудь — не сильно, но достаточно, чтобы тот покачнулся. Фрост понял: надо уходить. Сейчас. Тихо. Назад, в сторону леса. Обойти будку. Пройти по трассе так, чтобы не попасть в свет фар от проезжающих машин. Оказаться дома и забыть все, что услышал. Он уже отступил на шаг, когда из темноты раздалось:
— Кто там шарится?
Фрост замер. Воздух стал стеклянным.
— Да там собака сторожевая, пацаны, забейте, — сказал Гриф. — Три дня, значит три дня. Я вас понял. Пойдемте выпьем, да? Надо выпить...
И увел их в будку, даже не обернулся, но Фрост сразу понял — в неловком копошении у березы он себя выдал, если не пацанам, то Грифу. Фрост отлепился от березы и по грязи побежал к трассе. Он почти выбрался из промзоны, когда из-за сарая у спящего КПП вылез Почита. Рюкзак на одном плече. Лицо — белое, как у человека, которого только что вывернули наизнанку. Глаза блестели, он дышал со всхлипами. Он не сразу заметил Фроста. Но когда заметил, то задохнулся от ярости.
— Морозов? — выдохнул Почита. — Ты чё тут делаешь?!
Рванул к нему. Схватил за грудки, тряхнул.
— Слышишь! Ты никому... понял? Никому ничего не говори! Если ты... если ты хоть слово в школе скажешь, я тебя... — он задыхался, — я тебя убью, понял?!
Фрост отступил. Сердце колотилось так, будто хотело выбить ему ребра.
— Ты труп, — выплюнул он прямо Почите в лицо. — Тебя эти братки найдут и глаз на жопу натянут.
— Завали, Морозов! Я тебя урою, понял? Мне терять нечего!
Секунду они стояли друг против друга, Почита сдался первым, свернул за угол сарая и растворился в темноте. А Фрост остался стоять. Его мелко потряхивало ознобом.
Глава 9 Сеня
Сеня долго не включала свет. В комнате было серо и по-вечернему, будто над домом натянули мокрую простыню. Из приоткрытого окна тянуло сыростью, шторы вздрагивали от ветра. На зеркало в старом шкафу легла полоса фонарного света, и в ней отражалась только половина Сени — плечо, шея, остренький подбородок.
Она сняла плащ, повесила его на спинку стула и прислонилась лопатками к стене, чтобы видеть себя целиком. Сердце все еще билось под ключицами. Губы слегка жгло. Если закрыть глаза и не дышать, можно было снова почувствовать, как это — когда чужие губы осторожно касаются твоих, будто проверяют, не треснешь ли ты от этого, как ледяная чашка, в которую налили кипяток.
Внутри все ликовало, но беззвучно, чтобы не услышала мама. В животе, под пупком, собрался горячий диско-шар и крутился, расплескивая по телу отблески.
Сеня расстегнула пуговицы на платье. Ткань с шуршанием разошлась на груди. Под платьем было обычное белье, купленное с мамой на рынке. Но сегодня казалось, что и оно другое. Сеня провела пальцами по ключицам, по ямке у горла, там, где Фрост проводил пальцами, то нежно, то требовательно. И вот чуть ниже — трогал. Через ткань, через слой воздуха, который внезапно сделался густым. И здесь. И здесь. Сеня повернулась боком. Под распахнутым платьем темнели лямки лифчика. Сеня дотронулась до плеча — того самого, которое Фрост стиснул, когда они сидели рядом, делая вид, что их заботят циферки в тетради. Кожа под пальцами была обычной. Ничего не светилось и не дрожало. Но стоило закрыть глаза, и прикосновения снова вспыхивали на коже.
Сеня потянула платье вниз, и оно сползло к ногам. Сеня перешагнула через него, как через маленькую черную лужу. В комнате стало прохладнее — или это просто воздух добрался туда, где раньше была ткань. Сеня провела пальцами по бедру. Фрост не трогал ее здесь. Но мог бы. Вполне мог. Если бы не плащ. Если бы не дурацкое платье. Сеня стянула колготки, удерживаясь за спинку стула, чтобы не упасть, и тоже бросила на пол. Осталась в белье — белом, чуть пожелтевшем от стирки. В зеркале отражалась девочка с худыми руками и коленями, но широкими бедрами, они всегда казались ей слишком тяжелыми. Живот был мягким, упрямо выдавался вперед. Сеня втянула его — он послушно стал плоским. Если так стоять, можно почти поверить, что ты другая. Какая-то киногероиня, которая точно знает, как нужно себя вести, чтобы мальчик целовал ее первым.
Сеня осторожно провела ладонью по животу, по ребрам, по груди. Там, где Фрост касался ее, когда она оказалась слишком близко. Сквозь все слои, которые так старательно их разъединяли. Ладонь легла под грудью, на тонкую полоску кожи. Сеня задержала дыхание.
Вот так... если представить, что никакой одежды нет. Ни плаща, ни платья, ни лифчика. Что пальцы Фроста лежат прямо здесь, под грудью, выше линии трусов. Что он дышит где-то рядом, очень близко, так что каждая Сеня вдыхает воздух, который только
