что выдохнул он. Глупость какая-то, конечно, но именно так и ощущалось даже в лесу.
Щеки вспыхнули. Сеня снова оглядела отражение, оценивая себя как чужую. Плечи показались слишком узкими, руки — тонкими, почти детскими. Но там, где она себя стеснялась больше всего — живот, бедра, — все вдруг встало на свое место. Округлости больше не казались просто лишним мясом, которое надо срочно убрать, втиснуть обратно под резинку колготок. Они вдруг оказались важной частью тела. Такими, какие есть. И кому-то — одному конкретному человеку — не помешали они, кажется понравились больше всего.
Сеня подняла взгляд выше, встретилась глазами с собой же. В зеркале смотрела девочка, которая сегодня поцеловала мальчика. Не наоборот. Это она наклонилась, она первая коснулась его губ. И поэтому внутри этой девочки все теперь светилось и дрожало. И стало невыносимо странно, что снаружи она все та же Сеня Казанцева, троечница и догоняла. Стук в дверь был такой, что Сеня от неожиданности ойкнула.
— Сеня! — Голос мамы был раздраженный до предела. — Ты чего там возишься? Уроки делать не собираешься?
Ликующий праздник внутри поспешно свернулся. Из зеркала на Сеню снова смотрела полноватая и перепуганная Сеня Казанцева, троечница и догоняла.
— Сейчас! — крикнула Сеня, уже хватая пижаму.
Ткань путалась в пальцах, резинка цеплялась за локти и колени. Сеня запрыгала на одной ноге, пытаясь второй попасть в штанину.
— Открывай, сколько можно! — Мама стукнула еще раз.
Сеня дернула ручку. Дверь распахнулась, мама ворвалась в комнату, будто ожидала увидеть там как минимум подпольный притон. Окинула все быстрым взглядом — окно, кровать, стул, плащ, гора одежды на полу.
— Ты чего так долго? — спросила, уже слегка успокоившись, но все еще нахмуренная. — Я тебе сколько раз говорила: дверь не запирай.
Сеня автоматически спрятала руки за спину.
— Переодевалась, — пробормотала она. — В школе жарко было.
Мама неодобрительно глянула на нее, поджала губы.
— Ладно, переодевайся... — Она махнула рукой, потом вспомнила. — Завтра, чтобы с утра не забыла, деньги на выпускной сдать надо. Маргарита Олеговна звонила напомнить. А ты опять ворон ловила?
Сеня моргнула. Обсуждения выпускного были где-то далеко. И Маргарита Олеговна вместе с ними. И даже прогулянная литература Сеню больше не волновала, благо до мамы эта новость дойти еще не успела.
— Не ловила я никаких ворон, — отмахнулась Сеня. — Просто не успела еще сказать.
— Сколько просят-то? — деловито спросила мама.
— Десять тысяч.
Мама поджала губы еще сильней, так что они превратились в тонкую ровную линию.
— Нормально устроились, — сказала она. — То сбор, то фонд, то экскурсии, то у них выпускной. Им того, что мы тут всю жизнь пахали, мало. Ладно. С отцом поговорим. Иди на кухню.
Она развернулась так резко, что подол халата разошелся драматичными волнами. Сеня пошла следом, чувствуя, как вместе с каждым шагом ее новая, только что возникшая кожа — та, которая помнила поцелуи и прикосновения, — соскальзывает и заменяется старой, привычной, в которой надо быть аккуратной, тихой и не просить лишнего.
На кухне отец уже сидел за столом. В рабочей рубашке, но расстегнутой до половины, с повисшим галстуком поверх майки. На тарелке остатки супа, ложка брошена набок. На столе — раскрытая газета, но отец не читал ее, а смотрел куда-то сквозь нее. Взгляд тяжелый, как если бы к этой стене у него были вопросики.
— Опять растраты везде? — спросила мама, ставя на стол кружку с чаем. — Ты хоть ешь нормально, а то сил на идиотов этих не хватит.
Отец фыркнул, но ложку все-таки взял.
— Да если бы просто растраты, — устало сказал он. — Город один, все друг у друга в карманах сидят. Начальник цеха с бухгалтершей, бухгалтерша с поставщиком, поставщик с водителем, водитель с охраной... Все переплетено. Одних на статье поймаешь, на других ткнешь, а они тебе: а я что, а вот Степан Петрович... и так по кругу.
Он бросил ложку обратно. Суп расплескался по скатерти.
— Даже этот, лесник-то наш, — продолжил отец, не глядя на Сеню. — Пьянь последняя, а все туда же. Думаешь, лесхоз просто так с поставщиками дружит? Ага. Щас. Еще и по патронам ведомости не сходятся. Небось сливает браконьерам их за водку.
Сеня замерла. Лесник — это же папа Фроста. Она представила его — сутулого, в старой куртке, с глухим кашлем, но добрыми руками. В сторожке, где пахнет табаком и старым деревом. И порохом от стрельбы, которую они с Фростом сегодня устроили. Этих патронов дядя Витя точно недосчитается.
— А в чем он виноват? — вырвалось у Сени раньше, чем она заткнула рот ложкой супа.
Отец повернул к ней голову. Взгляд у него стал собранным. Как будто до этого он говорил сам с собой, а теперь понял, что все это время его слышала дочь.
— С чего это тебя лесник заинтересовал? — спросил он спокойно, но Сеня тут же почувствовала, как у нее вспотели ладони.
— Да просто. У нас в классе сын его учится. И мы на практику по биологии в лесхоз собирались, пока снег не выпадет.
— Сын, значит, — повторил он. — Практика, значит.
Мама встала за его спиной, опершись руками о спинку стула. Вид у нее был такой, будто ей выдали экзаменационный протокол и сейчас она проверит, сколько билетов выучила Сеня.
— Ты мне лучше скажи... — Отец положил ложку на край тарелки. — Как у тебя в школе дела? С математикой, допустим.
Сеня опустила глаза на стол. На клеенке были вытертые цветочки, в одном месте розовый цвет почти исчез, остался только контур.
— Нормально, — сказала она. — Готовимся к контрольной.
— Нормально — это как? — не отставал отец. — Нормально — это четыре. Пять — отлично, три — плохо. Два — вообще позор. У тебя что?
Мама молчала, но от ее молчания воздух за спиной стал густым, как кисель. Сеня чувствовала этот взгляд затылком.
— Пока четыре, — решила соврать она, вцепившись пальцами в край стола. — Но я подтянусь.
Отец вздохнул.
— Подтянется она, — повторил. — Ты же сама говорила, — он поднял глаза на маму, — в военной академии без нормальной математики делать нечего. Там конкурс какой, а у нее четверка.
Сеня попыталась представить себя в курсантской форме, и ее затошнило.
