беспечный. Но все же лучше бы обходиться без таких передряг.
Давеча мы шли по улице (и в портфеле у нас лежало это дело) и вдруг видим — на огромной подводе везут какой-то груз. Какие-то три места. Какие-то, наверно, машины.
И до того этот груз, мы видим, бережно и аккуратно везут, что нас прямо как-то даже озадачило.
Все чистенько и аккуратно упаковано. И на ящиках сделаны разные трогательные надписи, достойные груза. Наискось крупно написано: «Осторожно». И сбоку: «Не бросать». И, кроме того, указано: «Верх» и «Низ».
Особенно нас почти до слез тронула последняя надпись красными буквами — «Верх» и «Низ».
Это уж, знаете, предел возможной и любовной осторожности. Это, знаете, чтоб груз случайно вверх ногами не поставили. А то, мало ли, может, там какой-нибудь незначительный шпингалетик выпадет и потом его ищи-свищи, или там какой-нибудь отдельный шпинек сомнется. И будет некрасиво. Вот и пишут, чтоб не вертели товар.
И я тогда подумал — вот если бы в ташкентском уголовном розыске примерно так же (соблюдая хотя бы эти надписи) отнеслись к человеку, то ничего подобного не случилось бы. И шофер и без этой злосчастной истории съездил бы на курорт.
Много шума из ничего
Вот какой случай произошел в Арзамасе. Там у них, как сейчас выясняется, имеется войлочная фабрика.
Что именно производит эта фабрика, я не берусь сказать. Но надо думать, что не войлочные стельки к сапогам, а что-нибудь в высшей степени исключительное, полезное для всех в гражданском смысле. Может быть, там фетровые валенки и так далее.
Но не в этом суть.
Вот что произошло на этой фабрике.
Во время обеденного перерыва пять девушек, собравшись вместе, начали шутить и болтать всякую чушь и ерунду. Ну естественно — молодые девушки. Они только что поработали. Теперь у них перерыв. И, конечно, им охота немного пошутить, посмеяться и пококетничать.
Тем более это не профессора какие-нибудь там, сухари и педанты, интересующиеся только, может быть, интегралами и так далее. А попросту это самые обыкновенные девушки в возрасте от восемнадцати до двадцати лет.
Так что и разговор у них был скорее забавного содержания, чем имеющий научную подкладку.
Короче говоря, они беседовали о том, кто кому нравится и кто за кого замуж стремится.
И ничего тут плохого нет. Отчего об этом не поговорить? Тем более обеденный перерыв. И тем более был чудный весенний день. Конец февраля. Первое, так сказать, пробуждение природы. Солнце. Воздух этакий сумасшедший. Птички чирик-чирик. На душе весело и забавно.
И вот сидят эти пять девушек и славно между собой беседуют.
А одна из этих девушек была, как теперь говорится, особенно заводная.
И когда речь зашла насчет замужества, она взяла бумагу и карандаш и, весело смеясь, сказала всем собравшимся, что я, дескать, решила запротоколировать все, об чем мы тут с вами беседуем. И кто кому нравится, я сейчас в протокол запишу, и, может быть, из этого гаданья у нас что-нибудь более реальное получится.
Тут все начали смеяться и хохотать. И начали шутить с полным вдохновением.
И тут они под горячую руку возьми и сочини забавный протокол. Как говорится: слушали — постановили. Этой постановили выйти замуж за этого. А этот обязан сделать предложение этой. И так далее… Все в этом духе.
Ну шутка. Баловство. Пустяки во всех отношениях. Ну дурацкое дело, не стоящее внимания.
Собственно, мы даже не знаем, каким образом этот забавный протокол попал к начальству. Скорей всего какой-нибудь там типус, страдающий сахарной болезнью и пучеглазием, подложил эту бумажку на стол директору. А может быть, он и лично, на своих полусогнутых, явился в кабинет директора и, вздохнувши, передал ему протокол — дескать, вот, взгляните, чего наши девицы выкомаривают.
Директор Кистанов, сделав постное лицо, зачитал протокол и пришел в неописуемое расстройство.
Двух девиц он уволил с фабрики, как буквально сказано в приказе, «за разлагательную работу, выразившуюся в организации официальной секции с наличием протокола, ставившую себе целью обработать парней в мелкобуржуазном духе».
Одной девице он сделал строгий выговор с предупреждением. А еще двум — поставил на вид.
Может быть, те и поплакали, не знаем, но только, поплакавши, решили подать протест о неправильном увольнении.
И вот тут началась канитель и волынка, которая до сего времени продолжается.
В общем, обиженные подали заявление в конфликтную комиссию.
Фабричная конфликтная комиссия (РКК) под председательством того же самого директора подтвердила увольнение.
Тогда девушки подали заявление в союз.
Там отнеслись внимательно к женскому горю.
Инспектор ЦК союза шерстяников вынес такое совершенно правильное постановление:
«Факт составления протокола, в котором было прикрепление девушек к парням с целью выйти за них замуж, не может служить поводом для их увольнения. А поэтому решение РКК, как неправильное, отменить».
Постановление это, однако, не повлияло на черствую душу директора.
И тогда инспектор посоветовал девушкам подать в народный суд.
Народный суд постановил отменить увольнение и уплатить уволенным за вынужденный прогул.
Казалось бы, все сложилось хорошо и отлично. И можно, казалось бы, снова начать женские разговоры о любви и браке. Но не тут-то было.
Директор, получив извещение от народного судьи, решил заняться домашним воспитанием молодых особ.
И вот, имея самые благие намерения, он пишет в приказе об этих злосчастных девушках нижеследующее:
Дело, которое они организовали, не сумело причинить вреда. Но товарищи В. и Г. как организаторы этой никому не нужной группы по обработке парней получили моральное наказание. Все это должно в дальнейшем научить тт. В. и Г. как организаторов отделять полезное от вредного, ненужного дела…
Может быть, когда-нибудь в дальнейшем народные суды будут к чему-нибудь приговаривать за подобный стиль и за такие обороты речи, но пока с этим приходится мириться.
Далее в приказе говорится:
Принимая во внимание, что В. и Г. уже морально и общественно наказаны, отменить приказ в части снятия их с работы, оставив прежнюю формулировку в определении поступка.
Короче говоря, приказ, как можно видеть, оставлял за девушками унизительную и дурацкую кличку «организаторов секции по обработке парней».
И как девушки ни бились и как они ни протестовали, ничего у них не вышло.
Мы не сомневаемся, что ЦК союза придет на помощь и доброе имя пяти девушек (которым всем вместе девяносто пять лет) будет восстановлено в прежнем своем блеске. Но нас тревожит, что дело это крайне затянулось.
Шесть месяцев тянется подобная канитель. И навряд ли это благоприятно
