Антология - Русская эпиграмма второй половины XVII - начала XX в.

          Да помнит вечно русская земля,
Как волей божьей к ней была добра природа
            18 февраля
            1855 года.

Не зная, чем почтить усопшего царя,
Над статуей его, означив смерти год,
        «За восемнадцатое февраля»,
Крестяся, выставил ликующий народ.

Он у нас осьмое чудо —
У него завидный нрав.
Неподкупен — как Иуда,
Храбр и честен — как Фальстаф.
С бескорыстностью жидовской,
Как хавронья мил и чист,
Даровит — как Тредьяковской,
Столько ж важен и речист.
Не страшитесь с ним союза,
Не разладитесь никак:
Он с французом — за француза,
С поляком — он сам поляк,
Он с татарином — татарин,
Он с евреем — сам еврей,
Он с лакеем — важный барин,
С важным барином — лакей.
Кто же он? <Фаддей Булгарин,
Знаменитый наш Фаддей>.

Ходит он меланхолически,
Одевается цинически,
Говорит метафорически,
Надувает методически
И ворует артистически…

О гласность русская! ты быстро зашагала
Как бы в восторженном каком-то забытье:
Живого Чацкина ты прежде защищала,
А ныне добралась до мертвого Кювье.

Каким ни ухищряйся шрифтом
Печатать слабые статьи,
Верь, ни сотрудники твои,
Ни сам ты — ввек не будешь Свифтом.

Явно родственны с землей,
         В тайном браке с «Вестью»,
Земства модною броней
        Прикрываясь с честью,
Снова ловят мужиков
         В крепостные сети
Николаевских орлов
         Доблестные дети…

Ну… небесам благодаренье!
Свершен великий, трудный шаг!
Теперь общественное мненье
Сожму я крепко в мой кулак,
За мной пойдут, со мной сольются…
Ни слова о врагах моих!
Ни слова! Сами попадутся!
Ретивость их — погубит их!

Три друга обнялись при встрече,
Входя в какой-то магазин.
«Теперь пойдут иные речи!» —
Заметил весело один.
«Теперь нас ждут простор и слава!» —
Другой восторженно сказал.
А третий посмотрел лукаво
И головою покачал![79]

Зимой играл в картишки
В уездном городишке,
А летом жил на воле,
Травил зайчишек груды
И умер пьяный в поле
От водки и простуды.

В стране, где нет ни злата, ни сребра,
      Речь об изъятии бумажек
      Не может принести добра,
      Но … жребий слушателей тяжек.

Твои права на славу очень хрупки,
       И если вычесть из заслуг
Ошибки юности и поздних лет уступки —
       Пиши пропало, милый друг.

Толстой, ты доказал с терпеньем и талантом,
        Что женщине не следует «гулять»
Ни с камер-юнкером, ни с флигель-адъютантом,
                Когда она жена и мать.

                 Развенчан нами сей кумир
С его бездейственной, фразистою любовью,
                Умны мы стали: верит мир
         Лишь доблести, запечатленной кровью…

За то, что ходит он в фуражке
И крепко бьет себя по ляжке,
В нем наш Тургенев все замашки
Социалиста отыскал.

Но не хотел он верить слуху,
Что демократ сей черств по духу,
Что только к собственному брюху
Он уважение питал.

Да, понимая вещи грубо,
Хоть налегает он сугубо
На кухню Английского клуба,
Но сам пиров не задает.

И хоть труди́тся без оглядки,
Но всюду сеет опечатки
И в критиках своих загадки
Неразрешимые дает…

А впрочем, может быть, и точно
Социалист он беспорочный…
Пора, пора уж нам понять,

Что может собственных Катонов
И быстрых разумом Прудонов
Российская земля рождать!

Не знаешь, что лестней для мудрости людской:
Иль вавилонский столп немецкого единства,
            Или французского бесчинства
            Республиканский хитрый строй.

          Не богу ты служил и не России,
                   Служил лишь суете своей,
И все дела твои, и добрые и злые, —
Всё было ложь в тебе, всё призраки пустые:
                  Ты был не царь, а лицедей.

Он прежде мирный был казак,
Теперь он попечитель дикий;
Филиппов сын — положим, так,
А всё не Александр Великий.

Как верно здравый смысл народа
Значенье слов определил:
Недаром, видно, от «ухода»
Он вывел слово «уходил».

Когда расстроенный кредит
         Не бьется кое-как,
А просто на мели сидит,
         Сидит себе как рак, —
Кто ж тут спасет, кто пособит?
          Ну кто ж, коль не моряк.

«И дым отечества нам сладок и приятен!» —
Так поэтически век прошлый говорит,
А в наш — и сам талант всё ищет в солнце пятен,
И смрадным дымом он отечество коптит!

Печати русской доброхоты,
Как всеми вами, господа,
Тошнит ее — но вот беда,
Что дело не дойдет до рвоты.

Вы не родились поляком,
Хоть шляхтич вы по направленью,
А русский вы — сознайтесь в том —
По Третьему лишь отделенью.

Слуга влиятельных господ,
С какой отвагой благородной
Громите речью вы свободной
Всех тех, кому зажали рот!

Недаром вашим вы пером
Аристократии служили —
В какой лакейской изучили
Вы этот рыцарский прием?