Антология - Русская эпиграмма второй половины XVII - начала XX в.

Реформою своей стяжал он много славы:
Ведь он европеизм настолько к нам привил,
Что сущий искони батог наш величавый
           Спицрутеном немецким заменил.

У нас чужая голова,
А убежденья сердца хрупки…
Мы — европейские слова
И азиатские поступки.

Когда с Панаевым встречаюсь я порой,
При людях мне тогда неловко и конфузно,
               Как будто кто передо мной
                      Показывает гузно.

Лежит здесь, вкушая обычный покой неизвестности,
Панашка, публичная девка российской словесности.

В сей жизни огранив довольно тротуаров,
           От скорби он гражданской опочил…
           О, сколько он извел фиксатуаров,
           О, сколько он перчаток износил!

Ты тупоумно, непристойно,
Проказа родины моей,
И оказалось ты достойно
Лишь оппозиции детей.

Своих реформ ты жалкий пленник,
Прямой прогресс тебе тиски…
Довольно: с «Искрой» «Современник»
Тебя достойные враги!

Тупоумным для забавы
Балаганно он острил
И на щукинские нравы
Беранже переложил.

Краснотой своей ливреи,
       Демократством водки
Отличаются лакеи
       Графа Безбородки.

На Руси на всё есть мода,
Только здравых нет идей:
К просвещению народа
К ней приставлен Квазимодо —
Чтобы было почудней.

Идеи с формой сочетанье
Явилось стройно и вполне,
Как в артистическом созданье,
В уродливом Головнине…
Терситом, Яго, Квазимодо —
Ну, как его б ты ни назвал,
В твоей сатире на урода
Ему всё выйдет мадригал.

Он доказал, при возвышение быстром,
При дружбе со значительным лицом,
Что можно быть бездарнейшим министром
              И даровитым подлецом.

Не сердись… Пришлося к слову,
И тебя я упрекну;
При сочувствии к Каткову,
Служишь ты Головнину…

Для такого ж человека
Казнь народная строга:
Говорят: «Он богу свечка
Да и черту кочерга».

Из русского нутра нам выгнать иноземца
            Аксакова лекарство помогло,—
            Весь Петербург тошнит теперь от немца,
            Аксакова уж немцем пронесло.

Всё ждешь каких-нибудь историй,
Трепещешь за свою судьбу,
Ведь из принци́пов и теорий
Россию выпустят в трубу.

Вникая в мир и жизнь людей,
Да и в себя, как в человека,
Я вижу дичь в душе моей
И в ходе общества от века.

Всё в небе стройности полно,
А нам и смысл отмерен скупо:
Планеты движутся умно,
А люди движутся так глупо!

Что нам билет кредитный, братие,
С зеленым цветом и в кружках?
Он — «отвлеченное понятие»
О настоящих трех рублях.

В Главном управленье
Служба мне — не манна…
В этом положенье
Жутко мне и странно.
Подписав решенье
В «предостереженье»
Мужу милой Анны,
Выйдешь, как из ванны.

Выбросили сор мы —
Вновь торим дорожку,
Делая реформы
Из кулька в рогожку.

Вкусив все горести, коварство и измену,
Не годный ни к чему, не знаю, как и быть:
Осталось только мне вступить теперь на сцену
И Марио собой достойно заменить…

В его художничьей натуре
Какой-то странный Вавилон:
Он генерал в литературе,
А в философии бурбон.

Чужд интриги и обмана,
Никому он не вредит,
Лишь для царского кармана
Он есть бочка Данаид.

Ко всему я исполнен холодности, —
Были б штоф, огурец да селедка;
Не любил бы и русской народности,
Коли б с ней не вязалася водка.

Когда в России многопьющей
Вам скажут слово «вездесущий»,
Не разумейте бога в нем;
Так начали во время Грота
(Сего грядущего банкрота)
Именовать «питейный дом».

Да! Призванья есть благие…
И недаром, о поэт,
Времена познав крутые,
Свой несет тебе Россия
Благодарственный привет.

Нас враги одолевали,
Нам скорбеть не стало сил,
Мы веселью чужды стали;
Издал ты свои «Печали» —
И нас всех развеселил.

Гибло наше просвещенье,
Смерть была невдалеке,
Вдруг, о радость. Есть спасенье —
Во латинском языке.
Если ж нас латынь обманет,
Всё же выигрыш и тут,
Что ослов у нас не станет —
Всюду asin’ы[84] пойдут.

«Эври́ка, эври́ка!
В латыни вся сила»,—
Vir doctus[85] кричит.
«Не ври-ка, не ври-ка!» —
Ум русский педанту
В ответ говорит.

Лакеи вообще народ не достохвальный,
Но гаже всех из них лакей официальный.

Тебя я умным признавал,
Ясновельможная особа,
А ты с глупцом меня сравнял…
Быть может, мы ошиблись оба?