Антология - Русская эпиграмма второй половины XVII - начала XX в.

             «Жизнь пережить — не поле перейти!»
Да, правда: жизнь скучна, и каждый день скучнее;
Но грустно до того сознания дойти,
Что поле перейти мне все-таки труднее!

Т<имаше>в мне ni froid, hi chaud[96].
Я в ум его не верю слепо:
Он, правда, лепит хорошо,
Но министерствует нелепо.

Знать, в господнем гневе
Суждено быть тако:
В Петербурге — Плеве,
А в Москве — Плевако!

Взглянув на этот отощавший профиль,
            Ты можешь с гордостью сказать:
«Недаром я водил его гулять
И отнимал за завтраком картофель».

Слушать предсмертные песни Орфея друзья
                                                             собралися.
Нагло бранясь и крича, вдруг показался паяц.
Тотчас же шумной толпой убежали друзья
                                                             за паяцем…
Грустно на камне один песню окончил Орфей.

Как всё мудро в этом свете,
Как гармонии полно!
(И как жаль, что мысли эти
Не усвоил я давно!)
Для того, чей взгляд не шире
Ленты орденской, простор
Предоставлен полный в мире,
Чтоб расширить кругозор…
Для того же, чьи стремленья
Чересчур уж широки, —
Небольшое помещенье
И … надежные замки!..

Да, нынче нравятся «Записки», «Дневники»!
Жизнишки глупые, их мелкие грешки
            Ползут на свет и требуют признанья!
Из худосочия и умственных расстройств,
Из лени, зависти и прочих милых свойств
          Слагаются у нас бытописанья —
                     И эта пища по зубам
                                Беззубым нам!

Всё юбилеи, юбилеи…
Жизнь наша кухнею разит!
Судя по ним, людьми большими
Россия вся кишмя кишит;
По смерти их, и это ясно,
Вослед великих пустосвятств,
Не хватит нам ста Пантеонов
И ста Вестминстерских аббатств…

Мой друг! Твоих зубов остатки
Темны, как и твои перчатки;
И сласть, и смрад речей твоих
Насели ржавчиной на них.
Ты весь в морщинах, весь из пятен,
Твой голос глух, язык невнятен;
В дрожанье рук, в морганье век
Видать, что ты за человек!
Но вот четыре длинных года,
Как ты, мой набожный урод,
Руководишь казной прихода
По отделению сирот!

           Вот Новый год нам святцы принесли.
           Повсюду празднуют минуту наступленья,
           Молебны служат, будто бы ушли
          От зла, печали, мора, потопленья!
И в будущем году помолятся опять,
И будет новый год им новою обидой…
                          Что, если бы встречать
                          Иначе — панихидой?

Свобода торговли, опека торговли —
Два разные способа травли и ловли:
Всегда по закону, в угоду купцу,
Стригут так иль этак всё ту же овцу.

За целым рядом всяческих изъятий
У нас литературе нет занятий,
И литераторы от скуки заняты
Тем, что гвоздят друг друга на кресты
Являя взорам меньших братий
         Ряды комических распятий…
         Вздохнешь ли ты?

В этой внимательной администрации,
Как в геологии, — всюду слои!
Дремлют живые когда-то формации,
Видят отжившие грезы свои.
Часто разбиты, но изредка в целости
Эти слои! В них особенность есть:
Затхлые издавна окаменелости
Могут порой и плодиться и есть!

Под старость ключ украсил фалды Фета;
Вполне заслужен им такой почет.
Имеет важный смысл награда эта:
Кто без ключа стихи его поймет?

Когда б предвидели Мефодий и Кирилл,
Какою чепухой их будут славить внуки,
Они б не тратили ни времени, ни сил,
Стараясь преподать им АЗ и БУКИ.

В России две напасти
Внизу — власть тьмы,
А наверху — тьма власти.

Ну что за божья благодать:
Крамолы происки убиты,
Корой древесной люди сыты,—
Повсюду тишь, повсюду гладь!..

И жив и здрав христианин
Во имя Бога, Слова, Духа;
Жандарм же русский — с<укин> с<ын>
Во имя Деда, Сына, Внука.

Нет, легче жить в тюрьме рабом,
Чем быть свободным человеком
И упираться в стену лбом,
Не смея спорить с рабским веком!

Понятно, почему ему
Избитым будет всё казаться:
Не дай, создатель, никому
С избитым критиком связаться.

Прервал Терсит поток речей,
Изведав посох Одиссеев.
Страшись, Буренин: Одиссей
Давно истлел — но жив Плещеев.

Сперва блуждал во тьме он,
Потом измыслил мэон.
Нет, не в своем уме он.

Устроил с богом ты невыгодную мену,
Владимира отдав и взявши Поликсену.

Хотя в поэзии он немощный старик,
А в философии — несмыслящий младенец,
Но тем одним уже он славен и велик,
Что двух сопряг он муз, как истый двоеженец.

Переводимы все — прозаик и поэт.
Лишь переводчикам — им перевода нет.