Антология - Русская эпиграмма второй половины XVII - начала XX в.

Твердят, что новь родит сторицей,
Но, видно, плохи семена
Иль пересохли за границей.
В романе «Новь» — полынь одна.

           Большой сумбур российских дел
           Толстой исправить захотел,
В помощники правленья своего
Он взял Заику, Плеве, Дурново.
Что ж? И при нем Россия не толстеет,
А заикается, плюется и дурнеет.

Реакции дикой суровый поборник,
           Дивя проходящий народ,
В овчинном тулупе безграмотный дворник
          Бессменно сидит у ворот.
И снится ему, что при сей обороне,
         Нелепый, но грозный на вид,
Такой же, как он, на наследственном троне
         Безграмотный дворник сидит.

Не мудря, он всех живущих
От людей до насекомых
Разделяет на секомых
              И секущих.

Десять лет он Русью правил
Без законов и без правил,
Точно Грозный или Павел;
Миллиард долгов прибавил,
В Петербурге «Крест» поставил,
Трепетать всю Русь заставил,
Руси «нещечко» оставил
И себя лишь тем прославил,
Что Европу обесславил,
А Россию обезглавил,
          Бывши их главой.

Друг, обманчивой надежде
Понапрасну ты не верь:
Горе мыкали мы прежде,
Горе мыкаем теперь.

                  Охотник до кровавой тризны,
Губитель юности, увенчанный болван,
Когда б ты мог понять, что отнял у отчизны,
Ты не был бы тогда ни варвар, ни тиран.

О господи! Помилуй нас!
Здесь в настроении игривом
Заехал Митя на Парнас
С фрегатом и локомотивом!

Он ради вящего комизма
Здесь мистицизмом накурил,
И храбро в бездне пантеизма
Он здесь смысл здравый уморил.

Смертный, входящий в Самару с надеждой в ней
                                                            встретить культуру
Вспять возвратися, зане город сей груб и убог.
Ценят здесь только скотов, знают цены на сало и шкуру,
Но не умеют ценить к высшему в жизни дорог.

Сквозь железные решетки
С неба в окна смотрят звезды…
Ах! В России даже звезды
Смотрят с неба сквозь решетки.

Я здесь в Милане — страус в клетке
(В Милане страусы так редки);
Милан сбирается смотреть,
Как русский страус будет петь.
И я пою, и звуки тают,
Но в воздух чепчики отнюдь
Здесь, как в России, не бросают.

             Благочестивый старичок,
     Он вынес бы антихриста явленье,
     Он вынес бы и светопреставленье —
Но конституцию он вынести не смог.

Тут скажу немного:
Скатертью дорога!

Сочинена тобою, Самозванов,
           Романов целая семья;
           Но молвлю, правды не тая:
Я не люблю твоей семьи романов.

«Без царя в голове» — говорят про того,
         Головою кто слаб иль недужен…
Я ни против, ни за не скажу ничего;
        В голове царь, быть может, и нужен.

       На каждую приветственную речь
             Он отвечает лишь: «Я тронут…»
       Признанию, читатель, не перечь:
Ответ таков, что в нем все обвиненья тонут.

Верен взгляд был у великого
Щедрина, друзья мои:
Дождались мы царства дикого
«Торжествующей Свиньи»!

Старины родной блюстители,
Вековых заветов данники,
Где вы, наши охранители?
Заменили вас охранники!

Подписки дань в кошницу собирая,
         Не усмехайся так хитро,
Не чти себя у врат земного рая,
        Не мни, что «слово — серебро!».
Гляди, чтоб не вручил тебе объявку
        Гонец, подкравшийся как тать,
И, штраф платя, чтоб не пришлось вдобавку
        «Молчанье — золото» — сказать!

Словно как в лесе я,
Нервен, что акция…
Слева — репрессия,
Справа — реакция…

По спискам храбрых кавалеров
Есть Алексеев-адмирал;
Хотя он доблести примеров
В войне японской не являл,
Но третьей степенью увешан
И справедливо награжден,—
В России есть такой закон:
«Тех чтить, кто должен быть повешен».

Тяжел и мрачен мой удел:
Я очутился не у дел!

А я боюсь, «уступки» сделав,
Остаться вовсе без … уделов.

Стоят три фонаря — для вешанья трех лиц:
Середний — для царя, а сбоку — для цариц.

Придя к Дубасову, копеечная Свечка
         С ним о заслугах стала толковать
                           И утверждать,
        Что он пред ней смиренная овечка.
«Превосходительный, судите сами вы, —
                         Так Свечка говорила,—
           Сожгли вы только треть Москвы,
           А я так всю Москву спалила».

         В своем бессилии уверясь,
         Сказала Пешка: «Друг мой Ферязь,
Скажи мне, отчего, как я ни бьюсь,
         Всё в Короли не проберусь,
                                Хотя, не скрою,
Фигурой сделаться могу любою?»
        — «Утешься, не горюй о том, —
         Ей Ферязь говорит с усмешкой, —
        Ты не бываешь Королем —
         Зато Король бывает Пешкой!»