пушки рявкнули, выплёвывая килограммы свинца, пулемёты над двигателем вторили им частой трескотнёй. Его самолёт перестал приближаться к противнику. Трассы вошли в левую консоль и ушли в мотор. Из двигателя вырвалась короткая струя огня.
Бомбардировщик буквально вплыл в очередь — и в последний момент каким-то неуловимым движением снова соскользнул из прицела и чуть не встал в воздухе.
Проскочив мимо всего в нескольких десятках метров, Галланд на долю секунды увидел пилота. Молодой парень в дурацком французском кожаном шлеме. Тот кинул на него взгляд — упрямый и наглый. Француз его не боялся.
И показал ему оттопыренный средний палец — жест быстрый, наглый и уверенный.
Галланд расхохотался в кабине.
— Вот ведь… артист. Красавец! Ну, приятно искупаться в Ла-Манше!
Белые скалы Англии стали ещё ближе, над ними появились точки английских истребителей. Немец поднял свой истребитель и заложил разворот в сторону французского берега, оставив горящий, валящийся на крыло бомбардировщик над волнами.
03 июня 1940 года. Небо над Парижем, Франция.
Третьего июня французы получили предупреждение почти за час до подлёта немецких бомбардировщиков. Доклад с самолёта Лёхи был честно передан стрелком-наблюдателем и честно ушёл в эфир, сирены на Эйфелевой башне выли исправно и с чувством исторической ответственности.
Дальше вмешался французский авиационный штаб и сработал стабильно и отвратительно.
В итоге сигнал тревоги услышали не все. Вместо предполагаемых в немецких отчётах шести сотен и реальных ста двадцати в воздух поднялось около восьмидесяти истребителей — всех, кого удалось проинформировать быстрее, чем бомбы посыпались на их аэродромы.
Немцы шли эшелонами, на большой высоте, аккуратно и уверенно. Перехваты вышли рваными и редкими. Французские «Потезы» 631 следили за продвижением врага, один из них был сбит. Истребители вместе с зенитками всё же сбили десяток немецких машин, включая четыре бомбардировщика. Немцы, в свою очередь, применили новинку — огнемётную бомбу C-250, разрешённую фюрером к использованию буквально накануне. Погорели ангары, вспыхнули несколько самолётов, но конец света в отдельно взятом Париже не наступил.
Геринг торжественно доложил фюреру, что люфтваффе нанесло французской авиации смертельный удар: десятки самолётов сбиты в воздухе, сотни уничтожены на земле, заводы превращены в пепел, железнодорожные узлы парализованы. Цифры звучали стройно, внушительно и обнадёживающе — почти как победа, уже записанная в историю.
Реальность оказалась скромнее.
На земле сгорело около двух десятков машин, в воздухе французы потеряли пятнадцать истребителей. Несколько аэродромов получили повреждения, часть заводов — лёгкие ранения, которые зажили быстрее, чем успели высохнуть отчёты. Уже через двое суток аэродромы снова работали.
Сложно теперь сказать, сколько из всего этого на самом деле уцелело благодаря одному глазастому попаданцу, вовремя посмотревшему наверх и влезшему, как и всегда, в самый центр действия.
Погибли люди — больше двух сотен парижан, и это было самым тяжёлым итогом дня.
А небо, как обычно, осталось при своём мнении.
03 июня 1940 года. Небо над Ла Маншем, между Францией и Англией.
Наш попаданец шёл метров двести над водой, буквально вычерчивая траекторию по гребням волн и упрямо разгоняя машину, ибо скорость сама по себе могла стать аргументом в споре с люфтваффе. Первая пара «мессершмиттов» открыла огонь с дальней дистанции и с завидным усердием засеяла снарядами Ла-Манш.
Лёха мягко скользнул влево, затем тут же вправо, стараясь не потерять ни километра скорости, не дать тяжёлой машине ни малейшего повода начать тормозить. Левое крыло отозвалось сухим металлическим стуком — пара пробоин. По звуку похоже на пулемётные. Если бы снаряды были от пушек, крыло бы не «отозвалось», а высказалось куда громче и куда убедительнее, — подумал наш герой.
— Правее десять. Там RAF Manston. Восемьдесят километров всего! — возбуждённо прозвучал голос Жизель в шлемофоне. — Десять минут полёта!
«Десять минут — это ещё дожить надо, это если никто не возражает», — мрачно подумал Лёха, не отрывая взгляда от зеркала заднего обзора, где серые силуэты уже начинали перестраиваться для новой атаки.
— Стрелок, работай по немцам! Огонь! — рявкнул он, чувствуя, как напряжение начинает звенеть в голосе. — Стреляй, не экономь!
Кормовая установка ожила длинной злой очередью. Потом второй. Затем короткая пауза, видимо, для перезарядки — и третья, уже с азартом.
— Есть! Попал! Эти отвалили! — радостно завопил сквозь хрипы помех стрелок.
— Вот что делает пендель животворящий, — пробормотал Лёха. — Когда командира боятся больше противника, меткость повышается исключительно резко.
Но расслабляться оказалось рано. Первый истребитель второй пары зашёл аккуратно и грамотно, хотя и открыл огонь издалека. Трассы прошли так близко, что воздух над кабиной словно вскипел. Лёха с трудом, почти на пределе чувствительности, отрулил от огненной струи, едва не задев крылом волну, и на мгновение немцы исчезли из зеркала.
Он крутил головой, пытаясь поймать их отражение, но в стекле плясали только далёкие облака и блёклый горизонт. Он инстинктивно дал левую ногу, рисуя змейку. И именно в эту секунду, когда мозг ещё пытался понять, где ошибка, «Бостон» буквально налетел на плотную очередь двадцатимиллиметровых снарядов.
Левый двигатель вспыхнул ослепительным факелом и тут же задохнулся. Машина рванулась в сторону, и только каким-то неосознанным, отработанным до рефлекса движением Лёха дал правую ногу, увёл самолёт из-под следующей очереди и не воткнулся в волны. Резко перекрыл подачу бензина к горящему мотору, сбросил газ и на одном здоровом движке буквально повис над волнами, удерживая «Бостон» в воздухе на пределе возможного.
В нескольких метрах мимо пронёсся серо-голубой силуэт. На долю секунды они встретились глазами. Немец смеялся.
— Пид***сы проклятые! — сквозь зубы выдохнул Лёха свою присказку и сунул в его сторону вполне международный жест с оттопыренным средним пальцем. Он выкрутил штурвал и вытащил «Бостон» в каком-то десятке метров над волнами, где уже не оставалось ни запаса, ни права на ошибку.
А до Англии оставались те самые десять минут, которые ещё предстояло пролететь и прожить.
03 июня 1940 года. Небо над Ла Маншем, бухта Клиффсенд, Англия.
«Бостон» повис на руках у пилота. Машина сразу стала чужой и тяжёлой — с одним мёртвым мотором она больше не летела, а держалась в воздухе усилием воли и правого двигателя, который при этом выл так, что становилось страшно.
Лёха быстро кинул взгляд на приборы. Левый мотор молчал, винт стоял колом, будто обиделся на происходящее, правый выл на пределе, температура медленно, но настойчиво лезла в красную зону, выжимая из единственного рабочего двигателя всё, что в нём осталось. Высота — двести метров. До аэродрома — шестьдесят километров. Двенадцать минут, если
