катера, сметая всё на своём пути. Люди заметались, кто-то прыгнул за борт, кто-то попытался укрыться, но было уже поздно.
И над всем этим разнёсся голос из самолёта, усиленный до состояния окончательной убедительности:
— Сдавайтесь, козлы! Или мы сейчас разберём вас на части и пустим на корм рыбам!
Пули с визгом прошили надстройку рядом с бортом шаланды, подняв фонтанчики брызг.
— Не давай им поднять паруса! — орал Кокс, и в голосе его было столько азарта, что, казалось, сейчас он выпрыгнет за борт и поплывёт вплавь. — На абордаж!
Итальянцы, видимо, не читали инструкции о том, как вести себя, когда гидросамолёт идёт в таран. Те двое, что рванули к парусам, так и не добрались до верёвок. Крупнокалиберные пули Граббса просто снесли их за борт — чисто, без лишних сентиментов. Ещё пара человек, оценив перспективы, сиганула самостоятельно, предпочтя воду верной смерти под пулемётом.
«Валрус» ткнулся в борт парусника. Это был люгер — небольшое судно с оснасткой, напоминавшей рыбацкое, каких много болталось у сицилийских берегов. Метров десять—двенадцать в длину, с низким бортом — именно такое, что годилось для прибрежного патрулирования, а не для дальних походов. Удар получился чувствительным: дерево скрипнуло, «Валрус» качнуло, и на мгновение всё замерло.
Кокс выхватил «Браунинг» и, не дожидаясь, пока лодки окончательно разойдутся, прыгнул на борт.
— Хиггинс, за мной! Граббс — прикрывай!
Ноги коснулись палубы в тот момент, когда капитан парусника — коренастый, с густыми усами, похожий на старого морского волка — выхватывал из кобуры пистолет. Эдакий карамультук на шесть зарядов прошлого века со стволом, куда можно засовывать пальцы. Кокс не дал ему выстрелить. Одно движение, пара сухих хлопков «Браунинга» — и капитан осел на палубу, выпустив оружие из разжавшихся пальцев.
Матрос, стоявший у борта с винтовкой наперевес, попытался вскинуть её к плечу, но Кокс уже развернулся. Вторая пара выстрелов — и итальянец, схватившись за грудь, перевалился через планширь, рухнув в воду с громким всплеском.
На паруснике воцарилась тишина. Оставшиеся двое итальянцев — совсем молодые парни, с круглыми от ужаса глазами — синхронно подняли руки, даже не пытаясь сопротивляться.
Хиггинс высунулся из-за спины Кокса, держа на прицеле своего револьвера всё, что двигалось. Граббс остался в пулемётном гнезде, но и там возникла подозрительная тишина.
Кокс окинул взглядом палубу, сплюнул за борт и повернулся к пленным.
— А теперь, — сказал он, — объясните-ка мне, добрые люди, зачем вам понадобилось стрелять в честных британских моряков на самолёте, которые просто занимались рыбалкой и ничего плохого вам не делали?
Итальянцы молчали, но по их глазам было ясно, что день выдался неудачный.
С кормы послышался голос Граббса:
— Лёха! Ты это… неправильно допрашиваешь козлов! Сунь им зажжённую сигарету в задницы!
В результате экспресс-допроса, во время которого подозреваемые старательно плакали и гремя слезами и соплями, клялись мамой, выяснилось, что энтузиазма у них было больше, чем здравого смысла, а за каждого пленного моряка правительство в Риме пообещало изрядные премиальные.
— И как закончишь, давай пошарим у них, есть ли на борту что-то приличное выпить. У нас с Хиггинсом после такого боя нервы шалят!
Кокс вздохнул, пряча «Браунинг».
— Вечер перестаёт быть томным для английских собак, — пообещал наш попаданец, соображая на ходу, как к парусному судну прицепить аэроплан.
Глава 24
Говорящий тунец
09 июля 1940 года. Ионическое море между Калабрией, Италия, Мальтой и Грецией.
Ветер в тот день дул не сказать чтобы удачно. Вернее, дул-то он вполне прилично, но исключительно в ту сторону, куда нашим героям было совсем не нужно. Средиземное море в этом смысле обладало скверным чувством юмора: часто оно гнало волну туда, куда меньше всего было нужно, и затихало ровно в тот момент, когда паруса уже ловили ветер в предвкушении быстрого хода.
Минут за пятнадцать два пленных итальяшки под грамотным руководством Кокса поставили шаланде стаксель и грот и попробовали взять курс на Мальту.
Кокс с ностальгией вспомнил своё участие в алкогольно-спортивных регатах в Греции в прошлой жизни… Эх!
Люгер послушно накренился, паруса наполнились ветром, нос уткнулся куда-то в сторону горизонта, и всё бы ничего, но Лёха, сверившись с компасом, нахмурился.
— Эй ты, любезный! — Он повернулся к пленным. Те после постановки парусов и приведения их люгера к ветру сидели, отдыхая на корточках у мачты, с видом людей, которые искренне хотят помочь. — А куда мы идём?
Итальянцы переглянулись. Тот, что постарше, с густыми усами и печальными глазами профессионального шуллера, развёл руками с такой пластикой, что даже опера «Ла Скала» позавидовала бы.
— Сеньоны! — возопил итальянец. — Правый галс — самый лучший галс у нашего «Святого Августина»! Мы идём так круто к ветру, как только можем! Мальта прямо по носу! Мы скоро придём, я вам обещаю. Как на духу.
— На этом прекрасном правом галсе мы точно скоро придём, — медленно повторил Лёха, глядя на компас. — Ты, братан, явно берега попутал. На Сицилию вашу сраную мы и придём.
Итальянец всплеснул руками.
— Мамой клянусь, да! Это старый компас, сеньор, он врёт! Море сегодня такое… — он сделал рукой волнообразное движение, — и ветер…
— Ветер, говоришь, — Граббс вынырнул из-за паруса и встал над итальянцем, закрывая солнце своей тушкой. — А ну-ка, повтори мне, дорогой, что ты там про компас сказал? Где-где там у нас Мальта?
Второй итальянец, помоложе, попытался было юркнуть к мачте, но Хиггинс, сидевший на носу, выразительно похлопал по прикладу карабина. Молодой итальянец замер и присел обратно.
— Вы пытались наеб ***ть вашего партнёра по бизнесу, Марселлеса Уоллеса, — произнёс Кокс ледяным тоном и отвесил смачного пинка усатому итальяшке, вспоминая «Криминальное чтиво». — Марселлес Уоллес, если вы не в курсе, сам кого хочешь нае***ёт!
Старший итальянец совершил знатный фронт ролл, приземлился с грохотом и удивлённо заморгал, сидя на палубе реквизированной шаланды. Имя прозвучало так внушительно, что, казалось, сейчас из-за мачты выйдет этот самый Марселлес Уоллес и ещё раз навтыкает наглым наё***щикам.
Граббс одобрительно хмыкнул и, подойдя ко второму итальянцу, влепил ему воспитательное и ускоряющее воздействие — коротко, сочно, с той особой пиратской любовью к педагогике, которая не терпит возражений.
— Правильный чувак, этот твой Марселлес Уоллес, — изрёк Граббс, потирая кулак. — Хотя и лягушатник, судя по имени. Но дело своё знает. А вот вы, потомки Ромула и Рема, — он
