Вот гайдаровец, знаток природы! Ладно. – Он вздохнул. – Здесь все тихо? Тебя никто не обижает?
– Слава богу, никто. А насчет тихо… Фиг его знает! Я считаю, что тихо.
– Чего засомневался?
– Да так. – Игорь потерся щекою о плечо. – Не знаю, как было раньше, поэтому и засомневался.
– Ладно. Если кто-то будет обижать – скажи мне.
– Вряд ли кто будет, не тревожься. А если будет, то я сам постараюсь разобраться.
Через десять минут Бобылев, оставшись вдвоем с Пыхтиным, разглядывавшим неровно затянувшуюся, полученную в квартире Овчинникова рану, спросил:
– Ну как тебе, Леха, мой корефан?
– Не нравится.
– Чего? Почему?
– Не знаю почему, но не нравится, и все.
– Факты! Факты на стол! А без фактов это – голые эмоции. Не хочется только ради одних голых всхлипов перегрызать человеку горло. Перегрызешь, а потом окажется – ошибся. Тем более не хочется, что я этому человеку обязан.
– Ты прав, Юра, – сказал Пыхтин. – Посмотрим, какой он окажется в деле, и все сразу окажется ясно.
С возвращением Бобылева группа начала готовиться к операции – надо было отработать налет до мелочей. Где будет все происходить, Игорю не говорили. Пыхтин теперь виделся с Лизкой Фирсовой каждый день – она приезжала к нему с помолодевшим взглядом, – от восторга глаза у нее становились совсем детскими, влажнели преданно, Лизка была готова бежать за Пыхтиным куда угодно. Много рассказывала о своем дяде, работавшем когда-то в партийных органах, о вещих снах прошлого, в которых она видела многие знакомые лица, в том числе и Лешки Пыхтина, хотя он совсем не был человеком прошлого…
Под Лизкины рассказы он часто вспоминал свое детство и крепко притискивал к себе плотное, коряво сбитое Лизкино тело, бормотал что-то невнятно и благодарно.
– А где сейчас твой дядя? – спросил он как-то Лизку.
– Не знаю. – Та неопределенно дернула одним плечом и склонила голову набок, словно подбитая птица.
– Что значит, не знаю? – Пыхтин нахмурился. – Он что, сквозь землю провалился?
– Да, именно провалился… Сквозь землю.
– Как это произошло?
– Очень просто. Уехал в Москву и пропал. Домой не вернулся. Искали, искали его – не нашли. Я считаю: его убрал пятнистый, как нежелательного свидетеля своего прошлого.
– Неужто этот пряник на такое способен?
– Еще как способен. Просто его никто не знает. Это – страшный человек.
В чем-то речи Лизкины были неприятны Пыхтину, он не мог понять, чем именно неприятны, и старался прервать их, увести разговор в сторону, сменить тему. Лизка это засекала, хихикала, глядя на Пыхтина:
– Что, чувствуешь в Горбачеве родственную душу?
– Да ты чего, Элизабетт! Сравни, кто Горбачев и кто я?
– Да ты на восемьдесят голов выше его.
– Ладно, Элизабетт, об этом позже… Скажи лучше, кто из сотрудников бухгалтерии имеет агрессивный характер?
– Главбухша, – не задумываясь отвечала Лизка. – Такая ондатра – у!
– Это понятно. Не иметь агрессивного характера – значит, никогда не бывать главбухом.
Пыхтину важно было понять, кто есть кто на Лизкиной работе, кто захочет спасти в пиковой ситуации мешок с деньгами, а кто предпочтет отсидеться под столом. Каждый агрессивный человек – это лишние патроны, которые надо брать с собой, а расчет по боеприпасам должен быть точным.
– А подружка твоя?
– С которой я люблю чаевничать? Бухгалтерша Инка, которая на мужской лад просит называть ее бухгалтером? Очень кроткое существо. В жизни никого не обидела. Ни разу. Она на это просто не способна.
Вечером в квартире Пыхтина раздался звонок в дверь. Пыхтин нахмурился, поднялся, отодвинул ногой в сторону стул, на котором сидел. У двери задержался, подумал, что для гостя, кем бы он ни был, хорошо держать на вешалке пистолет с патроном, загнанным в ствол, как-то беспомощно, зажато оглянулся на Лизку, – Лизка стесняла его действия, – развел руки, безмолвно говоря: «Я никого в гости не жду» – и спросил громко, жестким голосом:
– Кто?
– Это я, – послышался из-за двери невнятный голос, но Пыхтин, несмотря на невнятность и глухоту, узнал: Бобылев. Брови на его лице вскинулись, в глазах возникла тревога: чего старшому от него понадобилось? Он щелкнул замком, воскликнул радушно: – Вот те на! Совершенно нежданный гость!
– Хуже татарина, хочешь сказать? – Бобылев засмеялся.
– Лучше татарина. – Пыхтин посторонился, пропуская в квартиру старшого. – Входи, Юра!
Тот, не задерживаясь в прихожей, сразу проследовал на кухню, где со стаканом чая в руках сидела Лизка – нахмуренная, с конопушинами, ярко проступившими на тугощеком, будто отлитом из резины лице, с потным, круто выступающим лобиком, украшенном двумя рыжими бровками; увидев Бобылева, Лизка привстала на стуле и коротко поклонилась:
– Здрассте!
– Это и есть твоя Лизка? – с отчетливо проступившим в голосе недоверием спросил Бобылев.
Лизка поклонилась нежданному гостю вторично, так же коротко, почти не сгибая шеи, и поправила:
– Не Лизка, а Элизабетт.
– Кхех! – Бобылев покрутил головой, словно бы освобождаясь от чего-то смешного, застрявшего у него в голове. – Кхех! Вот тебе и образ матушки-царицы, всенародно признанной! – Он опустился на стул, где только что сидел Пыхтин. – Что ж, давай я тоже попью с тобою чаю.
– Это место Лешкино. – Лизка бесстрашно ткнула рукой в стул, на который уселся Бобылев.
– Ничего, Леха меня не заругает, – со смешком проговорил Бобылев, – мы с ним – братья. Верно, Леха?
– Верно, – хмуро подтвердил Пыхтин, почувствовал, что у него неожиданно пересохло горло, откашлялся в кулак.
– Ну, чем мы еще, кроме чая, занимаемся? – с улыбкой спросил Бобылев.
– Готовимся поступать в сельхозакадемию, – ответил Пыхтин.
– И свою учебную программу начнете изучать, естественно, с бухгалтерии?
– С нее, родимой. Бухгалтерия – это главное звено во всяком учебном заведении. – Неохотная улыбка тронула лицо Пыхтина и тут же исчезла, Бобылев глянул на него, тоже улыбнулся и у Пыхтина немного отлегло на душе: он боялся за Лизку.
Боялся Бобылева, боялся Шотоева и Рябого, боялся, что те сделают неаккуратное движение и чем-нибудь заденут, оскорбят Лизку, а та уже столько нахваталась в своей жизни, что запаса этого с лихвою хватит сразу на несколько бедолаг-неудачников, и боялся Пыхтин небезосновательно: Бобылев действительно приехал к нему, чтобы посмотреть на Лизку.
– Вот ты какая, – внимательно оглядев Лизку, произнес Бобылев бесцветным тоном.
– Какая? – с вызовом спросила Лизка.
– Элизабетт, одним словом. А то Леха прячет тебя от нас, прячет так, что даже завидно становится… – Бобылев вновь цепко, колюче, прищуренными глазами, не пропуская ни одной детали, оглядел Лизку.
Лизка покраснела, помотала перед собой ладошкой:
– Не надо так откровенно… Пожалуйста!
– Ты меня, Лизунь, как баба не интересуешь совершенно, – он покосился на Пыхтина, затем вновь перевел взгляд на Лизку, – это дела Лехины, а не мои. Я –
