отношение ко всей честной компании лишь самое косвенное? Или наоборот – честная компания имеет отношение к нему очень косвенное… Так?
– Может, и так. Но чтобы ответить точно, надо за этой гоп-компанией понаблюдать, товарищ подполковник. Лучше один раз увидеть, чем сто раз догадываться.
– Были бы у нас кадры, как раньше, и деньги на бензин – понаблюдали бы, – подполковник поморщился, – но кадры все поразбежались. Сманили их большими деньгами, вот мы и оголились, совсем поплыли. – Он снова поморщился, стукнул кулаком по столу: – Ладно, чего плакаться! Сколько сможешь следить, Ерохов, столько и следи. Нам нужна полная инфорация. Пакет новостей нужен.
Когда Ерохов ушел, подполковник не сдержался, улыбулся: молодец московский капитан! Проследовал параллельным курсом и вышел на того же человека, что и головковские люди. Ювелирная работа. Чутье, как у толкового гончего пса.
– Молодец! – похвалил его подполковник.
Но зебра есть зебра: за белой полосой обязательно последует проклятая черная. И не одна – такое бывает часто.
В девять часов вечера подполковник еще находился на работе. Надо было собираться домой – он был голоден, сухомяткой да чаем, который умело и вкусно заваривала Жанна, сыт не будешь, а сухомятка все равно остается сухомяткой, плюс ко всему у него снова начали ныть зубы.
Вообще-то зубы болели у него каждую осень, словно бы промозглая сырость земли, геомагнитных токов, разной подземной мозготни, волн, которые в предзимье усиливаются, а для многих делаются вообще нетерпимыми, сильно влияли и на него… А ведь так, наверное, и есть: Головков подвержен увяданию и болезням, как и все люди.
Хоть и бегаем мы, хоть и крутимся на работе, словно белки, и считаем, что износа нам нет и вообще мы бессмертны, свет никогда не погаснет перед нами, а на самом деле все не так: и изнашиваемся мы быстро, гораздо быстрее, чем жители какой-нибудь Великобритании или Франции, привыкшие за собой следить, и несут нас ногами вперед в последнюю нашу квартиру на добрые полтора-два десятка лет раньше надменных англичан, либо говорливых жителей французского севера.
Дверь в кабинете Головкова открылась без всякого стука, подполковник подял голову, увидел в затемненном проеме двери Ерохова.
На улице накрапывал мелкий, выворачивающий скулы наизнанку своим усыпляющим звуком дождь, иногда налетавший ветер швырял в окно целые пригоршни воды, и резкий звук этот вызывал у подполковника противное ощущение, будто за шиворот ему попала холодная вода, Головков протестующее дергал головой, ежился, заранее замирая, но потом неприятное ощущение проходило и он выпрямлялся за столом. Он не рассчитывал, что на работе, кроме него и дежурной группы, есть еще кто-то, тем более выкладываться на службе ныне стало немодно, поэтому, увидев Ерохова, был удивлен. Выходит, не один он горит на работе синим пламенем.
– Что, Ерохов? – спросил он у майора.
– Странное убийство произошло на Карасулинской улице, товарищ подполковник. В квартире ничего не взято, а два человека убиты: мать и сын.
Подполковник почувствовал, как у него сжалось сердце, а перед глазами заметался противный, яркого желткового цвета, зайчик. Что-то стиснуло ему горло, причинило сильную удушливую боль, словно бы он наглотался противного химического дыма.
– Мать и сын, – пробормотал он хрипло, повторяя слова Ерохова, – мать и сын… Как фамилия убитых?
– Мать и сын Коркины. Серафима Сергеевна, шестидесяти четырех лет от роду – это, значит, мать, и Леонид Геннадьевич, четырнадцати лет, школьник, ученик седьмого класса.
Подполковник сжал веки: показалось, что желтковый заяц подпрыгнул и опалил ему брови, ресницы, обварил жарким огнем пространство, Головков, с трудом сдержав устремившийся наружу стон, попросил сдавленным хриплым шепотом:
– Как, как фамилия, Ерохов? Повтори!
– Мать и сын Коркины. Серафима Сергеевна и Ленька. Леонид Геннадьевич.
Дышать Головкову сделалось совсем невмоготу, он встал, расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке, потом оттянул резинку на галстуке, сделал несколько глубоких вдохов. Затем развернулся всем телом к окну и вгляделся в осеннюю черноту за стеклами, поймал отблеск света в мелких дождевых струях.
– Знаешь, кто такой Ленька Коркин? И вообще, какую он службу нам сослужил, знаешь?
Этого Ерохов не знал, и Головков произнес горько и коротко:
– Жаль! – Застегнул пуговицу на рубашке, поправил галстук и закрыл на ключ стол. Вытащил ключ из сейфа. – Поехали к Коркиным!
– У Федотыча бензина нет.
– Значит, поедем на троллейбусе. Туда троллейбус ходит?
– Ходит. Я ездил на троллейбусе.
– Дожили. Докатились… – пробурчал Головков, сделал несколько широких шагов по кабинету и остановился: ему надо было вспомнить, кто же из его сотрудников видел Леньку с матерью? Кто засек, когда они находились в его кабинете?
Он вспомнил, память живо высветила два имени: майор Веретешкин и старший лейтенант Григоров.
«Неужели кто-то из них? – подполковник невольно поморщился, закхекал огорченно в кулак. – Вряд ли, конечно, но проверить стоит. Ситуация такая, что стопроцентной веры никому быть не должно. Даже самому себе. Где утечка информации? Как погибли паренек с трогательной седой прядкой волос в голове и его усталая, загнанная, будто старая лошадь, мать, потерявшая в себе женское начало, но не потерявшая начала человеческого? Кому были нужны их жизни? И зачем? Скорее всего затем, что надо было убрать свидетеля убийства трех человек, каковым случайно оказался Ленька. А мать – как свидетеля второго ряда – то-есть, Ленькиного убийства… Вот жизнь… – Головков с шумом втянул в себя воздух. – Разве это жизнь?»
Федотыч с унылым видом лазил по безмолвному уазику, мокнувшему под дырявым навесом, растянутым во дворе: навес прохудился, сквозь гнилые прорехи лила вода, на Федотыча не попадала – гремела настырно, попадая на машину.
– Бензина ни грамма? – для проформы поинтересовался подполковник: услышать положительный ответ он не рассчитывал.
– Граммов двести плещется на дне бака и все, – грустным голосом сообщил Федотыч, переступил с ноги на ногу. – Ровно столько, чтобы заправить зажигалку.
– У соседей стрельнуть пробовал? – «Соседями» подполковник по старой милицейской привычке называл чекистов.
– Делал попытку – дохлый номер. Они тоже, мать честная, сухие сидят. Трамваем обходятся.
Подполковник крякнул, поднял воротник куртки, надвинул пониже фуражку и кивнул Ерохову:
– Одно спасение – троллейбус. Скоро оперативные мероприятия будем проводить в троллейбусах. Пошли, майор! – Федотычу, который вытянулся с огорченным лицом, махнул рукой: – Ты, Федотыч, здесь ни при чем… Это моя беда.
– Я вот чего думаю, товарищ подполковник… В годы войны у нас тут проходила «Голубая линия», где я солдатом обслуживал самолеты-кукурузники, они на ночные бомбежки летали. Так для кукурузников тоже часто не хватало бензина… И вы знаете, какой выход мы нашли, чем заправляли их?
Подполковник отрицательно покачал головой:
– Меня тогда, Федотыч, еще не было на свете. И родители даже не замышляли.
