class="p1">– Самогонкой заправляли, вот чем. Варили из местных бураков самогонку, крепчайший первач, – первач и заливали. А если еще находилось хотя бы немного бензина, чтобы разбавить, то и вовсе прекрасная горючка получалась. Запах первача висел тогда над всей «Голубой линией», солдаты обязательно закуской запасались.
– Ну, ты и даешь, Федотыч! – Головков не выдержал, одобрительно хлопнул старшину по спине. – Идею твою понял. Змеевик приличный у тебя найдется?
– Есть змеевик, товарищ подполковник!
– Тогда, Федотыч, ноги в руки и – вперед! Налаживай производство горюче-смазочных материалов!
– Насчет смазочных не обещаю, но то, что продукт будет гореть не хуже «семьдесят шестого», гарантирую.
– Все равно зови свой продукт горюче-смазочным, не то нам не отбиться, бензин твой в кавычках попадет не в заправочный бак уазика, а совсем в другие баки. Ну, мы пошли!
Они мокли на троллейбусной остановке минут двадцать, прежде чем, с трудом продравшись через дождевую завесу, около них остановился старенький троллебус, украшенный железной решеткой, сваренной из простых строительных прутьев, решетка была прикручена к носу троллейбуса, с которого была содрана блестящая хромированная арматура, украшавшая туполобое туловище.
Головков первым забрался в холодное скрипящее нутро троллейбуса, взялся рукой за истертую шлейку, свисавшую, как в трамвае, с поручня. Под днищем троллейбуса что-то завизжало, застучало, засипело и троллейбус рывками тронулся с места.
«Всякая гражданская война сопровождается смертью транспорта, это закон, – подумал Головков, – хотя у нас гражданской войны вроде бы нет. Впрочем, почему нет? Она идет, только мы не слышим выстрелов – глухие мы…» Подполковник немо пожевал губами, отвернулся от Ерохова, вгляделся в мутное, залитое грязной дождевой водой окно, но ничего там, кроме слабых размытых огней, мокрой земли и редких фигурок прохожих, не увидел.
Коркины жили в маленькой, по-спартански бедной и суровой квартирке с кухней такой крохотной, что в ней, кажется, кроме чайника, ничего не могло поместиться. Серафима Сергеевна лежала посреди комнаты, раскинув руки и оплыв большой лужей крови – у нее была прострелена голова и перерезано горло, окровяненными зубами она вгрызлась, едва не перекусив пополам, в толстый, с витыми черными жилами язык, Ленька прикорнул головой к матери, как к последней своей защите, – лежал он, скорчившись калачиком, подтянув ноги к подбородку, с мученически покорным выражением, застывшим на лице.
Седая прядка в волосах увеличилась, разрослась, занимала теперь треть головы – умирая, Ленька седел… В квартирке Коркиных находились еще трое – участковый, кривоногий капитан-казак Приходькин, эксперт из городского управления внутренних дел и врач в белом халате, с чемоданчиком. Подполковник опустился перед убитыми на корточки, потрогал холодную Ленькину руку, она только-только начала твердеть. Значит, убиты были Ленька с матерью примерно часа полтора назад.
– Ах, Ленька, Ленька, – с жалостью проговорил подполковник, – как же мы тебя не уберегли. – Он гулко сглотнул соленую влагу, натекшую в горло, поднялся. – Ладно, Леня, тех, кто тебя убил, мы найдем обязательно, обещаю… – Спросил врача, хотя ответ знал: – Когда наступила смерть?
– Точно сказать не могу, но примерно полтора часа назад, – осторожно ответил врач, – точное время – только после вскрытия.
Подполковник перевел взгляд на участкового:
– Соседей опросили? Кто-нибудь что-нибудь слышал?
– Никто и ничего… Ни странного шума, товарищ подполковник, ни возни, ни криков. Все было сделано очень тихо.
– Работали умело, гады… – Подполковник стянул с головы фуражку, платком вытер изнутри клеенчатый околыш, снова горестно глянул на Леньку, затем нагнулся и, как и в прошлый раз, легонько тронул его руку. – Прости, что не уберегли тебя…
– И за что убили, непонятно, – сказал Приходькин. – Спрашиваю я себя, маюсь и не нахожу ответа.
– Нет ответа, – печальным эхом повторил подполковник, – но ответ этот мы найдем. И убийц найдем. – Головков замялся на мгновение, решая, сказать присутствующим о том, что известно ему, или не говорить, поскольку сказанное, словно камень, упавший в воду, может родить круги, и решил, что говорить об этом пока рано. Лишь покашлял невнятно в кулак и горестно махнул рукой, подводя черту под нынешним днем, под полосатой милицейской жизнью, в которой стало что-то очень мало светлых полос, а вот полос черных – с перебором.
Он ехал домой на троллейбусе и лихорадочно соображал, кто же из двоих, видевших Леньку Коркина в его кабинете, выдал пацана: Веретешкин или Григоров, почему-то эти двое не выходили у него из головы, и ему очень хотелось, чтобы никто из них не оказался предателем… Но тогда кто выдал?
И еще. Если раньше он сомневался, что убийство инспектора ГАИ с автолюбителями и бывшего кагебешника Овчинникова – дело одних и тех же рук, то сейчас, после гибели Леньки Коркина, он в этом уже не сомневался.
Глава двадцатая
Бобылев выписался из больницы через два дня после посещения его Шотоевым, вернулся в особняк посвежевший, с расслабленным лицом и жадным блеском, прочно поселившимся в глазах, первым, кого он встретил в особняке, был Игорь:
– Ну что, друг Гора, осваиваешься?
– Как видишь. Потихоньку…
– Тебе у нас должно понравиться.
– Уже понравилось.
– На охоте больше не был?
– Стало уже не до охоты. А вот до тебя… А до тебя удалось.
– И какой результат?
– Четыре кряквы, один гусь. Налетел какой-то дурашливый гусак, я его и шлепнул. Хотя и не был готов, у меня патронов с крупной дробью ни одного не оказалось.
– И чего, снял утиным патроном?
– Утиным, – подтвердил Игорь, – несколько дробин попало в голову, этого оказалось достаточно.
– Молодец, удачно выступил, – похвалил Бобылев, что-то завидующее, темное обозначилось в его лице, у уголков глаз появились морщины, мелкие, частые, как, наверное, он вообще завидовал всякому человеку, которому удалось побывать в эти дни на охоте; Бобылев с шумом, по-собачьи, втянул в себя воздух, принюхался к чему-то одному, ему ведомому: – М-м-м!
– С охотой уже все, утки начали уходить на юг… Гуси тоже готовятся.
– Теплая осень кончилась, а теплой зимы не будет… Вот они и уходят.
– Веришь в народные приметы?
– А как же! Желудей в этом году было мало, ягод тоже. Все это – к тяжелой зиме. Орехов было много, а грибов – ни одного, это тоже к суровой зиме. Так что, крестничек, готовься мерзнуть в поле.
Бобылев хмыкнул:
– Крестный папа! А весну ты тоже угадать можешь?
– На какой предмет? Рано она грянет или поздно, теплая будет или мозготная?
– Ну, например, когда придет, рано или поздно?
– Поздно. Знатоки определяют по листьям березы. Если береза начинает желтеть сверху – это верная примета того, что весна будет ранней, если снизу – то поздней.
– Ну ты и даешь стране угля, – удивленно пробормотал Бобылев. –
