согреть малышку, устроить поудобнее.
Сбитая с толку, Ада снова наклоняется и шарит по клочку примятой травы, где лежала мертвая девочка, ощупывает корни и поверхность камня под ними. Но пальцы не встречают ничего неожиданного. И вдруг у самой поверхности земли, укрытой краешком щавелевого листа, взгляд выхватывает какой-то предмет. И как она не заметила раньше?
Вещица размером с монету, скользкая от дождя и грязи, но слишком белая для монеты.
Это и не монета, а блестящий маленький диск с выгравированными на нем замысловатыми узорами. Как можно осторожнее Ада зажимает его большим и указательным пальцами и вытаскивает на свет: кружок жемчужно-белый, гладко отполированная поверхность тускло поблескивает, и на ней заметно выделяются тонкие извилистые линии. Аде удается различить изогнутый хвост, когти, оскал зубов и глаз – похоже, дракон? Она переворачивает диск. Обратная сторона погрубее, и там есть небольшой выступ с отверстием, куда можно продеть иголку с ниткой.
Это не монета, а пуговица. Особенная, затейливая, нарядная пуговица.
Темнота
Ада лежит на спине на огромной кровати в своей комнате, уставившись в темноту. После смерти Уильяма она провела так много ночных часов. В комнате тихо, только иногда посапывают малыши, Амелия и Каролина, свернувшиеся в теплый клубок рук и ног в общей деревянной кроватке. А еще едва слышно осыпается пепел с угольков очага. Последние тлевшие огоньки наконец угасли, но густой аромат древесного дыма еще наполняет спальню. Если открыть ставни, слабый мигающий свет газового уличного фонаря проникнет в окно, но ставни плотно затворены, свеча не горит, и Ада не может различить даже силуэт собственной ладони перед глазами.
Темнота вокруг плотная и обволакивающая, но Ада замечает: если вглядываться в нее достаточно долго, происходит нечто странное. Ей кажется, что она больше не видит закопченный потолок спальни, на котором причудливые пятна и трещины нарисовали карту неизведанных континентов, а устремляет взгляд прямо в ночное небо, словно с дома сняли крышу, обнажив тусклый лондонский небосвод, и можно заглянуть за пределы самого рая. В безграничной ночи город сжимается до размеров булавочной головки, и Ада словно плывет в крошечной лодчонке по волнам бесконечного океана темноты. Над городом, над всем земным шаром простирается нескончаемая черная пустота и ведет прямо… куда? Ада всматривается и всматривается в темноту, но так и не находит ответа.
После смерти Уильяма она стала спать урывками и сейчас погружается в лихорадочное забытье, временами просыпаясь в надежде ощутить широкую теплую спину мужа, прижавшуюся к ее телу, но чувствует лишь холод и пустоту и не понимает, где находится. Холод и пустота наряду с чувством вины терзают сердце, но вслед за ними приходит и нечто более страшное, в чем она не осмеливается признаться даже себе, – смутное облегчение.
Теперь, когда Уильяма не стало, не раздастся внезапное бренчание колокольчика, соединяющего спальню с дежурным помещением внизу. Не придется вылезать из постели на холод в пять утра, половину ночи промаявшись с кормлением малышей, и, следуя требованию назойливого колокольчика, греть Уильяму воду для умывания и заваривать чай, пока муж натягивает служебную форму, которую она уже приготовила ему. В этот час он всегда в дурном настроении: «Шляпу неси, женщина! Куда ты подевала мою шляпу?»
Но мужа больше нет, и она может лежать в постели, дожидаясь, пока серые проблески рассвета тонкими линиями замерцают в трещинах ставен или приползут малыши, растрепанные после сна, шмыгая сопливыми носами, и влезут к ней под одеяло на огромную родительскую постель.
Сопение в кроватке рядом с Адой переходит в икающее всхлипывание – первый признак того, что Каролина сейчас заревет, разбудив Амелию и, вероятно, остальных детей тоже. Ада с неохотой выбирается из-под теплого одеяла и подносит младшую дочь к груди. Каро уже слишком большая, чтобы питаться молоком, но сосание ее успокаивает. А Уильяма тут нет и некому выбранить Аду за потакание прихотям ребенка. После пары минут причмокивания Каро тихо роняет отяжелевшую головку на плечо матери, и Ада осторожно кладет дочь назад в кроватку.
Но сон окончательно ускользнул. Много месяцев после смерти мужа она надеялась, что ночные пробуждения постепенно прекратятся, но последние две ночи опять лежит без сна, хотя думает вовсе не об Уильяме, а о безвестной мертвой девочке.
Закрывая глаза, Ада снова видит землистое личико и отметину на лбу. Иногда ей представляется, как укрытый плащом ребенок лежит в груде сена посреди той богом забытой конюшни. Снова и снова Ада воображает, как девочка поднимается с наспех сооруженной соломенной постели, бредет в темноте во двор, бежит, спотыкается, падает и лежит неподвижно… а потом тень другого человека – кто это, мужчина или женщина? – выходит из конюшни и накрывает маленьким черным плащом недвижимое тело погибшей.
Почему? Почему не позвали врача или дежурного полицейского? А если это невидимое лицо – злодей, укравший ребенка, отчего он не убегает после случившегося? Зачем накрывать тело, что за странное проявление нежности? И где родители девочки? Может, где-то в огромном городе лежит в темноте женщина и молится о возвращении своего ребенка целым и невредимым. Но она уже не увидит дочери, чье маленькое тельце вчера забрали из дежурки и зарыли в могиле для бедняков в уголке кладбища Банхилл-Филдс. И откуда взялась необычная пуговица, которая теперь, отмытая дочиста от грязи, лежит на краешке подоконника?
Тьма заполняет мысли Ады. Она не видит ни малейшего проблеска света, нет ни одной идеи, как выяснить имя девочки и найти ее родных. И все же ужасно, что ребенок, покоящийся теперь под толщей земли, словно никогда и не существовал.
Новая роль дознавателя, возложенная на нее членами совета попечителей округа из сочувствия, вызванного внезапной смертью супруга, требует от Ады осматривать тела умерших при невыясненных обстоятельствах и решать, нужно ли дальнейшее расследование. Обучать этому делу ее никто не стал, а местные полицейские советы давали очень скупо и относились к ней одновременно с жалостью и раздражением. Но годы супружества с окружным надзирателем не прошли даром. Она помнит, как тщательно Уильям расследовал каждое дело, охотясь даже за самыми мелкими правонарушителями с упорством, которое временами почти пугало. Сумей она хоть примерно повторить логический ход его мыслей, наверняка разобралась бы в этой трагедии и, по крайней мере, вернула мертвому ребенку имя и достоинство.
Девочка пришлая, она не из их округа. Это известно почти наверняка. Темные волосы и землистый цвет лица, возможно, указывают на иностранное происхождение, но точно сказать нельзя. Джона Холл убежден, что она чужих кровей, испанка или португалка. Аду терзает искушение воспользоваться своей особой связью с португальской общиной и аккуратно порасспросить
