самом себе. Это позволило мне охватить все ипостаси детектива, перепробовать все роли – свидетеля, без пяти минут убийцы и жертвы без такого же хвостика, – когда жуткий дикарь чуть не наплевал на мое существование. Наверное, в этом был свой смысл, какая-то продиктованная свыше необходимость. Я готов допустить, что характер очаровательной малышки Флоренс лишает иной возможности с нею познакомиться, но вместе с тем я не могу избавиться от подозрения, что ни один взрослый не приобрел еще из своего общения с детьми столько седых волос.
И все-таки я охотно согласился бы пережить все эти потрясения снова, если бы взамен судьба пощадила мое чувствительное сердце от терзаний любви. Отверженный влюбленный – о такой роли я точно не мечтал! Как бы ни было ужасно подстрелить невинного матроса, всё же лучше отягчить душу смертоубийством по неаккуратности, чем разбить ее об острые камни женского равнодушия. Злодеяние – грех, но и уныние – грех не меньший. В первом случае я бы долго вымаливал себе прощение, во втором просить не о чем. И не к кому обращаться. Я словно исчез. Куда и надолго ли – не знаю. Возможно, не в последнюю очередь от стыда, что в самый разгар благородной и опасной работы сыщика позволил слепить из себя героя пошлейшего амурного романа с предсказуемым финалом, написанного избитым языком и щедро сдобренного слащавыми сентенциями о вечности чувств. К черту всякую возвышенность! Отныне это слово имеет для меня однозначный географический смысл.
Я прохожу в гостиную. Вот оно – сходство начала и конца, о котором я говорил. Как и тогда, я застаю Холмса за беседой, и он встречает мое появление, едва ли не дословно повторив свою реакцию. Но есть и разница. Она во мне. Смею полагать, что нынешний я сильно отличаюсь от того, двухнедельной давности. Сейчас я не испытываю ни малейшего желания улизнуть от мистера Фодена. Мне всё равно. А когда тут была Мэри… Сам того не осознавая, я хотел избежать боли, спасти себя от ран, иными словами уклониться – не от знакомства с Мэри, а именно от Встречи. Но вышло так, что я ее встретил, а она меня – нет. Заслонив мою фигуру от ее взгляда, ничтожный Уилкинс не позаботился сделать то же самое для меня. Я смотрел сквозь него на Мэри свободно, не догадываясь о его существовании. Как и о ее приготовлениях с учетом этого. А она прикидывала, как поступить с Уилкинсом, для чего не постеснялась даже отписать Бартоломью Шолто.
Наверное, нет ничего плохого в том, чтобы обращаться с человеком как с вещью. В конце концов мир состоит из вещей. Но человек – вещь, которой не помешало бы знать, как и с какой целью ее намерены использовать. Потому что эта вещь выдержит не всякое обращение. Человек – вещь хрупкая и годится не для многого. Готова ли она истрепаться, потерять вид и в итоге прийти в негодность от использования не по назначению? Даже Уилкинс имеет право это знать. Возможно, он даже гордился бы такой ролью или принял бы ее со смирением. Но Мэри решила по-своему, и всё же благодаря ей я убеждаюсь, что любовь – неподвластное воле и логике чувство. Я продолжаю любить ее страстно и болезненно, вопреки всему – собственным удручающим открытиям и неубедительным доводам Холмса в ее защиту. Вопреки даже окончательной утрате надежды. Последнее касается не только Мэри. Да, я проиграл главную битву своей жизни, но в качестве небольшого дополнения следует учесть и то, что мы не добыли сокровищ, так что унылый пейзаж простирается всюду, куда ни кинь взгляд.
Я понимаю, что всё во благо. Во всяком случае стараюсь держаться этой мысли, услышанной уже не помню где и от кого. Эта история – мрачная, кровавая, мучительная и тоскливая, где хуже, чем мне, было только покойникам – тоже каким-то непонятным образом должна пойти мне на пользу, просто обязана, не зря же я так терзался! Я понимаю также, что обязательным условием этой пользы должно стать извлечение уроков. И я пытаюсь их извлечь, но у меня вызывает недоумение, что среди всего, что можно занести в копилку приобретенного опыта, нет ничего не то чтобы воодушевляющего и дающего повод для гордости, но хотя бы такого, что с осторожностью можно было бы причислить к вариантам вроде «при определенном взгляде и крайне удачном стечении обстоятельств оставляет шанс на…» или «до некоторой степени не вполне безнадежно».
Со стороны профессиональной не менее кислую пищу для размышлений предоставил мне другой удачливый малый. Спасибо Лестрейду – я получил уникальный шанс сопоставить такие, казалось бы, несхожие ощущения, вызванные совершенно разными обстоятельствами: моим собственным поражением и чужим успехом. Впрочем, выяснилось, что не такие уж они разнородные, горечь и уязвление прекрасно дополняют друг друга в формировании того, что называется дурным расположением духа.
И так во всем. Я не уверен, что извлек абсолютно все имеющиеся уроки, возможно, о некоторых я даже не догадываюсь, но совершенно ясно, что наша история исчерпала себя в том смысле, что ничего нового я для себя точно не открою. Картина от вглядывания расплывается, смешивается, у меня устали и ослепли не только глаза. Все мои органы чувств ведут себя так, будто я состарился и мне уже взаправду не отличить кровопролития от пролитых слез. Так что на мистера Фодена я посмотрел почти с благодарностью. Вот оно – избавление. Чем бы всё ни закончилось, а только поскорее бы. Если и есть что-то хуже боли, то это привязанность к ней. Что это значит в моем случае, я прекрасно понимаю, но мистер Фоден, оказывается, здесь вовсе не затем, чтобы помочь мне сбросить мои путы. Напротив, его присутствие тесно связано с Мэри, о чем Холмс, избравший в последнее время в обращении с моей чувствительной натурой тактику дозированного приобщения к информации, поведал далеко не сразу.
– Мистер Фоден – талантливый изобретатель, – зашел он настолько издалека, что оставил за скобками в том числе и разъяснение только что заявленной нужды именно в таком человеке.
Плотный коротко постриженный мужчина крепко пожал мою руку и на слова Холмса отреагировал кивком, означающим, что, несомненно, страсть как любит изобретать и придумывать, но не всё что придется. Потому что второй его страстью оказалась вода.
– Покорение водной стихии, – значимо уточнил мистер Фоден. – Большинство моих изобретений посвящено именно этой цели: усмирить Посейдона, подчинить его непокорное царство воле человека, желательно британца.
– Гордость мистера Фодена – его водопотопляемый костюм, – добавил Холмс. – Или
