свой скрэмбл, задумчиво ковырял вилкой в тарелке.
– А ведь венгр прав, – сказал он наконец. – Мы так увлеклись поисками врага в своей среде, что забыли о простой вещи: может, этот бедолага Финехас или как там его… просто хотел что-то забрать с нашего судна? И его за это убили. Логично?
– Что он мог забрать? – пожала плечами Самира. – Наши спальные мешки? Консервы? Ваши знаменитые запасы пасты?
– Не знаю, – Паоло развел руками. – Может, он был одержимым фанатом Тура Хейердала и хотел украсть сувенир? Или, может, он был агентом конкурентов Бьорна и хотел заполучить данные по гидроакустике?
– Очень смешно, – буркнул норвежец.
– А что, – Паоло не унимался, – у нас на борту есть что-то действительно ценное? Может, Александр тайком везет коллекцию якутских алмазов? А Иштван – чертежи суперсекретной подводной лодки? А Таня – рецепт бессмертия от своей поморской бабушки?
Шутки Паоло, обычно такие спасительные, сегодня звучали зловеще. Каждая невинная гипотеза будто подсвечивала новый, доселе невидимый угол их ситуации. Таня снова почувствовала позыв рассказать всем об одном браслете, но внутренний голос шептал ей: «Не сейчас. Они не поверят. Сочтут сумасшедшей или, что хуже, соучастницей».
Александр встал из-за стола.
– Хватит гадать, – сказал он твердо. – Мы не знаем, что случилось. И строить догадки без доказательств – себе дороже. У нас есть цель – выйти в Атлантику и провести исследования. Давайте сосредоточимся на этом.
Он посмотрел на Иштвана, который сидел, сгорбившись, и смотрел в пустоту.
– Иштван, тебе надо отдохнуть. Ты выглядишь ужасно.
– Спасибо за комплимент, капитан, – с горькой усмешкой ответил венгр. – Я просто… подумал о том, что мой катамаран, мое детище… мог стать причиной чьей-то смерти. Не лучшая мысль для начала дня.
Он поднялся и, не глядя ни на кого, направился к своему спальному мешку. Остальные постепенно разошлись, каждый погруженный в свои тревожные размышления. Патина подозрительности, покрывавшая их отношения, стала еще толще.
Иштван забрался в свой угол, отгороженный от общего пространства ящиком с запасными частями, и уставился в потолок. Шум моря, обычно убаюкивающий, сегодня раздражал. Ему снова позвонила Бригитта, но он сбросил вызов. Он не мог снова слышать её упреки. Вместо этого он позволил памяти унести себя в другое время, в другое место, где не было ни трупов, ни подозрений, ни чувства вины.
***
Будапешт. Три года назад. Золотая осень. Воздух прозрачный и прохладный, пахнет жареными каштанами и речной водой. Дунай, серый и величавый, катит свои воды, разделяя два старинных города – Буду и Пешт. Иштван, тогда еще студент-кораблестроитель, стоит на палубе небольшого прогулочного кораблика и что-то увлеченно объясняет девушке с огненно-рыжими волосами и смеющимися глазами.
– Смотри, Бригитта, – говорит он, указывая на цепной мост Сеченьи, – эта конструкция… она ведь гениальна в своей простоте! И в то же время так элегантна!
– Ты всегда говоришь о мостах и лодках, – смеётся она, прижимаясь к нему от холодного ветерка. – Может, хоть раз скажешь что-нибудь романтическое? Про мои глаза, например?
– Твои глаза… – Иштван на секунду задумывается, глядя на неё. – Твои глаза похожи на волны Дуная в солнечный день. В них столько жизни и тепла…
– Вот видишь, можешь же, когда захочешь! – она довольная тычет его пальцем в бок. – А я думала, ты только о балках да о килях можешь говорить.
Они смеются. Он рассказывает ей о своих проектах, о мечте построить не просто лодку, а нечто особенное, что изменит представление людей о мореплавании. Она слушает, сверкнув глазами, и в её взгляде – не скука, а неподдельное восхищение.
– Ты будешь великим конструктором, я это знаю! – говорит она. – И я всегда буду рядом. Даже если твои лодки увезут тебя на край света.
Он верил ей. И она верила ему. Они были молоды, влюблены и полны надежд. Их будущее виделось им долгим и счастливым путешествием по спокойным водам жизни.
***
Воспоминание растаяло, как дымка над Дунаем. Иштван лежал, в ожидании вахты, в своем углу на катамаране и смотрел в темноту. Контраст между прошлым и настоящим был настолько разительным, что вызывал физическую боль. Тогда он был мечтателем, в которого верили. Теперь он был мужем, бросившим жену с ребенком, и подозреваемым в причастности к убийству. Его лодка, его гордость, оказалась проклятием.
Он думал о словах отца, известного судостроителя, который всегда говорил: «Любая конструкция ломается в самом слабом месте». Раньше Иштван думал, что речь идет о металле, о сварных швах, о расчетах. Теперь он понимал, что самое слабое место любой конструкции – это люди. Их страхи, их тайны, их несовершенство.
Разрыв между Будой и Пештом, между его прошлой и настоящей жизнью, казался ему теперь не такой уж непреодолимой пропастью, как разрыв в его собственной душе. В конце концов, Будапешт давно – единый город, его деление осталось только в истории полуторасотлетней давности. А вот Иштван был разорван надвое сейчас. Одна его часть отчаянно хотела домой, к сыну, к жене, к привычной, надежной жизни на суше. Другая – не могла бросить друзей, не могла отказаться от мечты, не могла допустить, что его творение стало орудием зла.
Он закрыл глаза, но сон не шел. Перед ним стояли лица – уставшее и озлобленное лицо Бригитты, испуганные лица друзей, бледное лицо мертвеца в морге Ибицы при опознании. И где-то в глубине души шевелился маленький, но настойчивый червячок сомнения: а что, если Бригитта права? Что если его место действительно дома, а все это путешествие – всего лишь побег семейного человека от ответственности, прикрытый красивыми словами о науке и мечте?
Он не знал ответа. И от этого осознания собственной растерянности ему стало еще горше. Катамаран мягко покачивался на волнах, убаюкивая всех, кроме него. Иштван лежал без сна и слушал, как за тонкой переборкой посапывал Паоло, а вдали шумел океан – бескрайний, равнодушный и полный тайн, которые, быть может, лучше бы никогда не были разгаданы.
ГЛАВА 8. НОЧНОЙ ДОЗОР
Солнце, уставшее за день жечь безжалостными лучами, наконец, скатилось за горизонт, унося с собой последние краски – золото, пурпур и багрянец. Их сменила бархатная, прохладная синева ночи, раскинувшая над океаном свой бесшумный шатер. Небо, усыпанное мириадами звезд, казалось таким близким, что до них можно было дотянуться рукой, а Млечный Путь раскинулся через весь небосвод, словно дорога из растопленного серебра,
