совсем не чувствовал тепла солнечного света на коже – это означало, что рассвет еще даже не наступил.
– Это Толстый Папа рубит мясо для начинки, – объяснила матушка Хэ во время завтрака в Восточном флигеле. – Ведь сегодня канун Чуньцзе, вечером будем есть цзяоцзы[315].
– Ура! Здорово! – раздались радостные возгласы.
– А с начинкой из душистого лука и яиц будут? – раздался вопрос, сопровождаемый причмокиванием.
– Что за ерунду ты говоришь? – тут же громко возразил товарищ рядом. – Только начинка из капусты со свининой вкусная.
– А я хочу с начинкой из трех видов мяса, – радостно захихикал кто-то.
Утро в канун Чуньцзе началось в атмосфере всеобщего ликования. Новый год был словно щедрый ангел – даже в этом забытом уголке он одинаково дарил людям радость.
Пока снова не раздался некий диссонирующий звук.
– Лэлэ, что опять на этот раз? – спросила матушка Хэ. Еще мгновение назад ее ясный голос словно помрачнел, но сама она, казалось, не заметила этого.
Лэлэ, которая сначала лишь тихо всхлипывала, теперь казалась все более опечаленной, а затем, как само собой разумеющееся, перешла на громкий рев. Плач иногда ненадолго прерывался из-за шмыганья носом; к прерывистым рыданиям смутно примешивались и другие звуки – казалось, это были повторяющиеся слова. Возможно, это было осмысленное предложение, но я не мог его разобрать. Попытки успокоить Лэлэ продолжались около десяти минут – и, совершенно предсказуемо, провалились.
– Продолжайте завтракать, – беспомощно распорядилась матушка Хэ. – Сяо Моли, доешь паровую булочку, нельзя тайком подсовывать ее А-Да, слышишь? – И она поспешно ушла из столовой вместе со все еще громко плачущей Лэлэ.
Строго говоря, в Восточном флигеле не было отдельной столовой. Мы просто находились в более просторной комнате, которая обычно использовалась как игровая, а во время еды дети постарше сдвигали разбросанные столы вместе, превращая ее в столовую, где все могли сидеть кружком. Для меня, несомненно, было крайне важно запоминать расстановку столов в разное время.
Бульк-бульк… Ребенок напротив пил молоко через трубочку, картонка была уже почти пуста. Чуть дальше кто-то стучал вареным яйцом о стол – бам, бам, бам – целых три раза, прежде чем скорлупа треснула. Никто не разговаривал. Все как будто действительно следовали указанию, прилежно завтракая без каких-либо нарушений. Даже имея мозг размером с наперсток, можно было точно понять, что это, конечно, невозможно – все просто ждали, пока матушка Хэ уйдет достаточно далеко.
– Плакса-вакса, – пробормотал после короткой паузы мальчик, всегда отличавшийся дерзостью, открывая занавес этого переполоха.
– Ой, наконец-то ушла, – вздохнул кто-то с облегчением.
– Просто ужасно надоела, Плакса-вакса, – злым голосом сказала девочка с тонким голоском.
Лэлэ получила это подходящее прозвище уже довольно давно. С тех пор как она осенью прошлого года попала в приют, ее душераздирающие крики и плач стали почти ежевечерним представлением, длящимся от десяти минут до часа с лишним. Накопившаяся за дни злость из-за недосыпа была подобно петардам, которые громко прогремят в небе сегодня вечером – они «взорвались» утром в канун Нового года.
В горячей атмосфере всеобщего осуждения я оставался в стороне, сосредоточенно уплетая паровую булочку, которую передала мне Сяо Моли. К несчастью, это, возможно, создало впечатление, что я недостаточно общителен.
– Кстати, А-Да все-таки везунчик, – сказала девочка с тонким голосом словно с завистью. – Если живешь в церкви, то неважно, как сильно шумит Плакса-вакса. Наверняка ведь ничего не слышно, да?
Остальные разом замолкли, словно ожидая моего ответа.
Однако я тут же осознал, что дело обстоит не так. Поблизости скрывалось некое странное присутствие, ощущение гнетущего спокойствия перед бурей, заставившее болтливых птичек прекратить веселое щебетание.
– О чем это вы тут? – прозвучал голос прямо у моего уха, заставив меня вздрогнуть.
Не знаю как, но матушка Чжан уже стояла позади меня. Я был сильно раздосадован: ее шаги, конечно, были очень тихими, и вокруг действительно было шумно, но, будь я достаточно сосредоточен, ни за что не пропустил бы и намека на ее приближение. Вероятно, из-за праздника тон матушки Чжан был добрым; казалось, она не собиралась никого ругать – в обычное время за громкие разговоры и смех во время еды мы точно получили бы выговор. Впрочем, несмотря на этот ласковый тон, никто не был настолько глуп, чтобы ответить на ее вопрос. В столовой мгновенно воцарилась полная тишина, составляя разительный контраст с недавним шумом.
– Отец Лэлэ раньше часто работал в ночную смену, даже во время праздников, – словно сама с собой, снова заговорила матушка Чжан. – Поэтому в их семье в канун Нового года, утром, всегда ели цзяоцзы.
Даже в моем возрасте было нетрудно понять скрытый смысл этих слов: Лэлэ просто скучает по маме с папой, поэтому ее плач можно понять. Однако для тех детей, кто сильно от него страдал, этой причины, казалось, было недостаточно.
– Вот у Сяо Моли никогда не было родителей, но она же не плачет целыми днями без передышки… – приведя аналогию и контраргумент, обоснованно пожаловался мальчик-заводила.
– Насчет некоторых вещей… Если никогда не испытывал чувства обладания, то и не несешь боли утраты… – Матушка Чжан многозначительно вздохнула. – Когда вы вырастете, может быть, поймете. – За столом прокатилась слабая волна недовольных возгласов. Из-за мягкой позиции взрослых дети стали распоясываться. Матушка Чжан тоже почувствовала это, и ее тон стал строже. – В общем, Лэлэ – часть нашей большой семьи, поэтому все должны жить дружно и любить друг друга, – не допуская возражений, сказала она. – Впредь никто не посмеет придумывать ей обидные прозвища, поняли?
– Поняли… – прозвучало всего несколько вялых голосов, включая меня самого.
– Все вместе! Громче!
– Поняли!
– Так-то лучше, – удовлетворенно сказала матушка Чжан. – Ну что, все наелись? Сегодня у нас большая уборка, на обед времени не будет… Эй, Сяо Моли, ты сама доела свою булочку?
– Да, – не задумываясь, ответила Сяо Моли своим беззаботным, словно музыка ветра, голоском.
Лгать, вероятно, изначально было в человеческой природе. Даже питье и еда требуют навыка, лишь этому можно научиться без учителя. Однако только избранные обладают способностью распознавать ложь – это дар. Матушка Чжан, очевидно, не обладала этим даром, поэтому она искренне похвалила Сяо Моли.
После все начали убирать посуду, расставляя столы и стулья обратно, как в игровой, в то время как матушка Чжан методично распределила все задания по уборке.
В приюте каждый мог найти посильную для себя работу. Кроме Толстого Папы, усердно трудившегося на кухне, даже отец Мартин участвовал в уборке. Все взрослые плюс двое старших братьев, учившихся в средней школе, отвечали за мытье окон, чистку светильников и потолочных вентиляторов. У школьников обязанности были не легче –
