class="p1">— Вы меня не собьете с темы, месье; мы здесь не для того, чтобы обсуждать понятие «гражданства», — зло отрезала Леа. — Но не забывайте, что статус гражданина подразумевает как права, так и обязанности.
— Я не собираюсь от них уклоняться.
— Тем лучше. Итак, продолжим наш разговор в более прозаическом русле: вы знали Валериану Дюкуинг и Магида Айеда?
— Успокойте меня, — насмешливо ответил Брока, — уж наверное, я не сидел бы здесь, если бы у вас не было ответа на этот вопрос?
— Могу ли я из этого заключить, что вы их знаете?
— Можете.
Луиза шумно выдохнула, не в силах скрыть раздражение. Наглость Брока была на пределе переносимости. Она внимательно посмотрела ему в лицо, и ей стало не по себе. Мужчина выглядел спокойным, и в его глазах медового цвета то и дело появлялся хитрый блеск. Брока мог нести все что угодно, он явно веселился, как сумасшедший… Потому что знал, что невиновен? Или считал себя достаточно умным, чтобы не попасться?
— Где произошло ваше знакомство?
— В лицее Богоматери Всех Скорбящих. Я там учился в… (лицо Брока изобразило мучительное напряжение памяти) 2002 году. Да, точно. В учебном году 2001–2002.
— Какие отношения связывали вас в то время с этими людьми?
— Никакие.
— Однако вы их знали.
— Я настаиваю: у меня не было никаких отношений с этими двумя учениками. Я знал их в лицо, как и десятки других.
— С тех пор вы их встречали?
— Нет.
— Вы бывали рядом с домом того или другого?
— Нет.
— Вы знаете, где живет Валериана Дюкуинг?
— Нет.
— Вы знаете, где живет Магид Айед?
— Нет.
— У вас были недавно поездки вблизи Сарруя в 65[48]?
— Нет.
Леа откинулась на спинку стула, и Луиза почти могла прочитать ее мысли. Если она достанет свои козыри сейчас, он рассмеется ей в лицо. Отпечатков шин — какой бы эффектной ни была эта улика — недостаточно, чтобы вывести его из равновесия. Подозреваемый выглядел слишком хорошо подготовленным, слишком самоуверенным. Но Баденко нанесла неожиданный удар:
— «НЧС» — эти буквы говорят вам что-нибудь?
— Да, — ответил он после долгого молчания.
Стоя, невидимая, за стеклом, Луиза вздрогнула и чуть не уронила кружку с кофе. Продолжение обещало быть интересным.
— Слушаю вас.
— Эти три буквы были нарисованы баллончиком с черной краской на капоте машины лицейского учителя по фамилии Шабан.
— Вы так хорошо это помните, потому что сами это сделали?
— О! — рассмеялся Брока. — Это тоже есть в длинном списке ваших обвинений? А разве срок давности еще не прошел?
— Просто ответьте мне на вопрос. Вы разбили машину учителя и оставили на ней граффити — да или нет?
— Нет.
— Вы хотите, чтобы я поверила, будто через двадцать лет вы помните буквы, написанные на капоте машины, хотя не имеете к этому вандализму никакого отношения?
— Мне не нужно, чтобы вы чему-то верили. Я говорю то, что есть.
— Что означает это «НЧС»?
— Понятия не имею.
Леа покачала головой и продолжила:
— Вы отрицаете, что обвиняли господина Шабана в любовной связи с Кларой Жубер?
Вопрос, который вовсе не был вопросом, застал подозреваемого врасплох, и он не смог скрыть своего изумления. Брока сделал паузу; легкая тень беспокойства пробежала по его лицу, но он снова взял себя в руки:
— Нет, не отрицаю.
— Но это было ложью.
— Я этого не знал.
— Вы действительно верили, что у Клары был роман с учителем физкультуры?
— Абсолютно. Иначе почему я обвинил его?
— Может быть, из ревности?
Брока смотрел на Баденко напряженным, тяжелым взглядом, от которого становилось не по себе. Казалось, его глаза хотят проникнуть в голову Баденко и вскрыть ее намерения.
— Вы на ложном пути, — ответил он сквозь зубы.
— Однако Клара Жубер вычеркнула вас из своей жизни.
— Повторяю вам: вы на ложном пути.
Что-то в его физическом состоянии изменилось. Казалось, Брока съежился, словно пытаясь сдержать внезапно нахлынувшую энергию. Уж не разбудила ли Леа вулкан, который вот-вот извергнет лаву?
— Вы как будто не в своей тарелке, господин Брока. Что случилось? Это упоминание Клары Жубер так вывело вас из равновесия? Наверное, незаживающая душевная рана? — провоцировала его Леа.
Брока напрягся еще больше. Его маска человека, не поддающегося никакому давлению, шла трещинами, обнажая бурлящую магму эмоций.
— Мы знаем, что Клара вычеркнула вас из своей жизни. Наверняка после стольких лет исключительно близких отношений это причинило вам боль? По словам господина Жубера, вы примерно раз в год приезжаете и сидите один в ее комнате? Должны ли мы видеть в этом ритуале вашу одержимость ею?
При этих словах волна гнева исказила лицо Брока, и он содрогнулся всем телом. Теперь Луиза лучше поняла нежелание Келлера снять с него наручники. Потому что здесь, прямо за полунепроницаемым окном, находилась скороварка, готовая взорваться. Брока сверлил Леа взглядом. Его лицо излучало ненависть и презрение. Вся его поза была угрозой. Казалось, он сейчас бросится вперед. Прошло несколько секунд, но вопреки всем ожиданиям мужчина закрыл глаза, сделал вдох и вернул лицу обычное выражение.
— Я пользуюсь своим правом хранить молчание, — заявил он.
После этого Келлер и Баденко в течение двух часов вели допрос по очереди, все время задавая в разной формулировке одни и те же вопросы: о распорядке дня, о надписи «НЧС», о Валериане Дюкуинг, о Магиде Айеде и Кларе Жубер. Безрезультатно. Брока на все однообразно отвечал, что у него есть право хранить молчание. В конце концов в час дня жандармы решили передохнуть и отправили подозреваемого обратно в камеру.
– 41 –
Возьми все, что можешь взять!
Клара изучает свой взгляд в зеркале. Она знает Тиба наизусть. Знает, что должна быть красивой в его глазах. Тиб не любит косметику, всякие ухищрения, обманки. Наштукатуренные девицы не в его вкусе. «Излишний макияж только подчеркивает недостатки, вместо того чтобы их замаскировать», — однажды объяснил он ей. Вспоминая это, Клара чувствует, что улыбается. Но это грустная улыбка. Скорее, гримаса, в которой уже чувствуется горечь предательства. Она разглядывает свой черный джемпер, облегающий в бедрах и более свободный на уровне груди с вырезом «лодочкой» и драпировкой; любимые джинсы, оставшиеся после матери, обтягивающие
