единого дерева. По сравнению с большим двором в западной части он был просто ничтожно мал, однако весной опьяняющий аромат жасмина, смешанный с запахом рыхлой земли, приятно щекотал обоняние, вызывая неподдельное восхищение. Стайка птиц заливалась на все голоса, а прислушавшись, можно было услышать жужжание пчел, кружащихся среди цветов.
Тем не менее я не собирался задерживаться и снова вытянул бамбуковую трость перед собой, чтобы нащупать путь. Конец трости время от времени задевал ветви кустов, вспугивая бабочек, нежно порхавших парами над цветочными лепестками.
Моя трость едва ли была чуть толще палочек для еды и доходила мне примерно до груди. Проведя рукой по ее поверхности, можно было явно ощутить несколько выступающих сучков. С тех пор как Толстый Папа сделал мне эту трость, зона моей активности резко расширилась, и мне больше не приходилось ходить, держась за стену. Теперь каждый день в четыре часа дня, когда все собирались посмотреть «Путешествие на Запад», я с силой стучал тростью о пол и громко восклицал: «Эй, дух! Ступай-ка сюда, отведай посох Великого Мудреца, равного Небу!», вызывая взрыв смеха.
Если б Лэлэ теперь захотела устроить мне засаду, ей, пожалуй, было бы не так-то просто в этом преуспеть.
Удивительно, но после наступления Нового года Лэлэ все реже плакала по ночам, и в конце концов ее плач почти прекратился. Таким образом, недолговечное прозвище Плакса-вакса тоже незаметно кануло в Лету. Как только зимние каникулы закончились, повторы «Путешествия на Запад» тоже подошли к финалу – пройдя через восемьдесят одно испытание, монах Сюаньцзан и его ученики наконец доставили истинные сутры в империю Тан. Затем растаял снег, начались школьные занятия, и днем в Восточном флигеле вдруг стало тихо и пустынно. Исследовать мир в такой обстановке было, конечно, как нельзя более сподручно.
Невысокий кирпичный забор обрамлял передний двор по краям; на нем был укреплен штакетник, обвитый вьюнками ипомеи. В середине забора был проем, выйдя через который можно было оказаться на улице.
Внезапно по противоположной стороне улицы с мощным ревом промчалось нечто, оставив после себя какой-то неприятный запах – сначала показавшийся слегка ароматным, но затем ставший тяжелым и удушающим, вызывая головокружение. Матушка Чжан самым строгим образом внушала, что эта опасная штука называется машиной и поэтому выходить на проезжую часть категорически нельзя. Очевидно, наша улица была не самым оживленным местом, поэтому появление машины часто предвещало нечто необычное.
Я постоял немного в оцепенении, вдыхая выхлопные газы, затем медленно повернул к внешней стороне левой части низкой стены. Потрогал кирпичную стену и вскоре нащупал прямоугольную металлическую пластину высотой почти во всю стену. По четырем углам пластина была закреплена толстыми винтами, поэтому создавалось впечатление, что она намертво приклеена к стене. Шестигранные винты были покрыты ржавчиной, и, если с силой потереть их головки, руки покрывались липким порошком. Поверхность металлической пластины изначально была покрыта краской, которая теперь облупилась и отслаивалась, красноречиво свидетельствуя о следах времени. Говорили, что эта тонкая пластина старше меня и существует еще с момента постройки Восточного флигеля. В середине пластины были выпуклые части – мне сказали, что на них была нанесена краска другого цвета. Выпуклости складывались в три больших иероглифа 孤儿院 – «Сиротский приют». Матушка Чжан говорила, что для этого здания использование в качестве детского дома – вовсе не нечто унизительное и то же самое относится к нам, сиротам. Честно говоря, я не совсем понимал смысл ее слов. Однако три осязаемых иероглифа на металлической пластине служили мне редким учебным материалом.
К тому времени я уже выучил двадцать шесть букв латинского алфавита и десять арабских цифр как свои пять пальцев. В части успехов по изучению китайских иероглифов, помимо костей для мацзяна, я получил еще и набор сянци[12]. Круглые фигуры в диаметре размером с чашку были изготовлены из плотной древесины – на поверхности каждой фигуры был инкрустирован иероглиф.
Я, словно одержимый, днем и ночью погружался в кучу фигур, забывая о еде и сне, изучая малейший штрих. Однако, едва достигнув успеха, осознал жестокий результат – я вновь лишился инструмента для дальнейшего изучения иероглифов. А что еще больше меня удручало – так это тот факт, что все иероглифы, которые я к тому времени выучил, казалось, редко где можно было применить.
Решение нашла матушка Хэ. Однажды она внезапно исчезла, а вернувшись в таинственном молчании, сунула мне в руки какую-то вещь. Предмет по форме представлял собой продолговатый кубик или аккуратно отрезанный кусок огурца, а материал был мне незнаком – казалось, это был металл, но на ощупь не такой уж холодный. К моему неистовому восторгу, на дне этой штуки обнаружился выпуклый иероглиф.
Матушка Хэ пояснила мне, что эта вещь называется литера и что она достала ее через знакомого на типографии. Хотя это был всего лишь невзрачный маленький предмет, он составлял важнейшее звено одного из четырех великих изобретений Древнего Китая – наборной печати.
Ныне, почти через тысячу лет после того, как Би Шэн[13] изобрел наборную печать, традиционное печатное ремесло постепенно, но неизбежно вытесняется компьютерной версткой. Под натиском новых технологий литеры находятся на грани исчезновения, поэтому достать их нетрудно. Проблема была в том, что они бывают разных размеров, и только достаточно крупные я мог различить на ощупь, что сильно сужало выбор. С другой стороны, иероглифы на литерах были зеркально перевернуты, и приходилось производить в уме дополнительную операцию обратного отражения, что неизбежно вызывало путаницу.
Когда я узнал, что на заборе переднего двора Восточного флигеля висит табличка, тут же решил выучить выгравированный на ней текст, потому что любой человек должен по крайней мере изучить то место, где он живет.
Краска на металлической пластине была сильно потрескавшейся, кое-где отслоились целые куски, и тактильные ощущения были далеки от идеальных, но мне было все равно. В отличие от костей мацзяна, фигур сянци и литер, эти три иероглифа были достаточно крупными. Я прислонил бамбуковую трость к стене и, используя обе руки, вскоре добился значительного прогресса.
Вдали послышались шаги – отец Мартин шел со стороны церкви. И он был не один.
– Святой отец, – почтительно поздоровался я, когда они приблизились.
– Хо-хо, А-Да, здравствуй!
Отец Мартин поприветствовал меня своим густым мелодичным голосом, однако за его спиной одновременно раздался незнакомый женский голос – он был мягким, певучим, приятным, словно весенний ветерок. Я почувствовал, что этот голос обращается ко мне, но не понял ни слова.
– Эта дама спрашивает, что ты делаешь здесь один, – сказал священник.
Я указал на
