себя при допросе. Только, – Силия сцепила руки, – что-то было не так в самом этом допросе. Я не могла понять, что и объяснить не могла, только чувствовала. Может быть, все дело было в том, что мы были навеселе и устали и чувствовали какую-то неловкость. Но сэр Дэнверс – он стоял в холле под омелой в окружении уродов в масках – никак не мог найти преступника.
Все это тянулось долго-долго. Наконец леди Локк – а она обычно отличается необыкновенной выдержкой – воскликнула: «Давайте кончать! Кто убийца?» Тут-то (кто бы мог подумать?! Вот это развязка!) юная Дорис Локк осторожно снимает маску и говорит: «Я миссис Пирси. Я убила соперницу, разрезала ее на части и вывезла их в детской коляске. Но в этот раз меня не поймали!» Тут, – закончила свой рассказ Силия, – все прямо взвыли от смеха, и все стало на свои места.
Глава шестая
– Все стало на свои места, – повторил Холден. Он пытался оставаться серьезным. На мгновение он забыл, что они сидят на краю детской песочницы, в темном уголке Риджентс-парка, и что время уже близится к полуночи. Однако вместо этого он, следуя желанию Силии, представил себя в Уайдстеарзе, в нетопленом холле, среди масок с перекошенными лицами.
Силия обладала взглядом и воображением, какие обычно свойственны мечтателям, поэтам. Она всегда очень остро чувствовала и живо реагировала на все внешнее, все поверхностное: форму, цвет, фактуру ткани, интонацию голоса, которую она могла воспроизвести чрезвычайно живо. Что же касается предметов более скрытых, например каких-то человеческих побуждений, таящихся за взглядом или жестом, то об этом она знала мало, а догадывалась еще меньше.
Она была на редкость недогадлива. Ей не могло бы прийти в голову…
Ей не могло бы прийти в голову, думал Холден, что у Торли Марша может быть роман с Дорис Локк.
У него эта мысль возникала прежде, но как-то мельком. Тем не менее она возвращалась к нему время от времени. А когда он вспоминал, как Торли и Дорис отпрянули друг от друга там, в темной комнате, увидев в окне его, когда он думал о нераспечатанной телеграмме, а также о нервозном поведении Торли, подозрения его перерастали в уверенность.
Роман их мог начаться и после смерти Марго. В конце концов, Торли вдовеет уже более полугода. И если он подумывает о новом браке… Ну что ж… Ему, конечно, уже тридцать девять, а то и сорок, а Дорис всего девятнадцать; но такое ли это непреодолимое препятствие? Ну а если говорить о финансовой стороне, то это далеко не самый неподходящий брак. Оставался только один вопрос, но очень страшный, от которого мурашки бежали по коже: а что, если их роман начался еще при жизни Марго?
Решился бы Торли – независимо от того, насколько ужасно обращался он с женой прежде, – решился ли бы он зайти настолько далеко, чтобы?..
Голос Силии, торопливый и чуть приглушенный, вернул Холдена к действительности. Она что-то быстро говорила доктору Шептону, а тот отвечал ей в своей обычной спокойной и благожелательной манере.
– Конечно, моя дорогая, – говорил доктор. – Конечно. Но вы же понимаете, что маски убийц и вся эта игра могли произвести на вас чрезвычайно глубокое впечатление. Слишком глубокое, моя дорогая.
– Естественно, – согласилась Силия (голос ее прозвучал сдавленно). – Из-за этого я чувствую себя виновной в смерти Марго.
– Глупости! – почти разом воскликнули два голоса (доктор Шептон на какую-то долю секунды опередил Холдена).
Но Силия не желала слушать никаких возражений.
– Я знала, что в аптечке пузырек с ядом, – настаивала она с какой-то светлой и непоколебимой убежденностью. – Я знала это, и я видела, в каком состоянии Марго: вся горящая, как будто приняла какое-то важное решение. Не нужно было особого ума, чтобы понять, что это было за решение.
И, несмотря на это, что́ я сделала, когда мы вернулись в Кэзуолл? Пошла к Марго, поговорила с ней, вылила этот проклятый яд в раковину? Что? Я так распереживалась из-за этой игры (что, как вы понимаете, было полным идиотизмом), что вообще ничего не сделала.
А ведь у меня было так много времени. Мы вернулись не поздно, в самом начале двенадцатого. Но нет! Мне, видите ли, нужно было поскорее бежать к себе в комнату, чтобы побыть одной! Правда, несмотря на возбуждение, я была измотана, как будто в теннис играла с самого утра. Голова кружилась. У меня едва хватило сил раздеться. Может быть, это от хереса.
И мне приснился сон. Мне снилось, что я стою на каком-то помосте, на площади, а вокруг толпа. И все кричат и глумятся надо мной и выкликают мое имя, прямо распевают его на мотив «Эгей, Сюзанна». Это было так ужасно, так отвратительно. Люди ходили вокруг помоста; лиц я не видела: у меня на голове был надет мешок. И тут я обнаружила, что на шее у меня – намыленная веревка.
Это все, что я запомнила. Потом… Потом кто-то потряс меня за плечо. Это был Торли. Комната была освещена каким-то оранжевым светом – солнце только вставало; и было очень холодно. Торли стоял у моей постели, в халате; он бы небрит, и волосы растрепаны. Он сказал только:
– Вставай, Силия! Твоя сестра умерла.
Дойдя до самого драматического места своего рассказа, Силия вдруг совершенно переменилась. В голосе ее больше не слышалось дрожи, выдающей волнение. Он звучал ясно, твердо и уверенно (такой твердости и уверенности Холден и заподозрить не мог у Силии). Она сидела очень прямо, слегка наклонив голову на прекрасной шее, опершись ладонями в землю, соединив колени и вонзив в песок носки красных туфелек. Такой он ее никогда прежде не видел; такой он запомнил Силию навсегда.
А она продолжала совершенно металлическим голосом, как будто отмеривая каждый слог:
– Торли не сказал: «Марго умерла». Нет, он сказал: «Твоя сестра», словно стряпчий или гробовщик. Я только успела поднять глаза и взглянуть на него. Он начал бормотать что-то вроде: «Вечером, когда она собиралась спать, у нее случился приступ; я вызвал доктора Шептона; мы уложили ее в постель и сделали, что смогли; но некоторое время назад она умерла». И он рассказал, как обнаружил Марго в ее гостиной, сидящей в шезлонге. Потом сказал: «Доктор Шептон сейчас там, внизу. Пишет свидетельство о смерти».
Вот и все. Я ничего ему не сказала. Только поднялась, подошла к спальне Марго, открыла дверь. Занавески на окнах не были опущены, и комнату наполнял оранжевый свет. Марго лежала на постели, в смятой ночной рубашке, очень спокойная. В январе ей должно было исполниться тридцать шесть; она всегда так тянулась к молодежи. Я не прикоснулась к
