ней. На лице у нее было такое мертвое выражение, совсем как у Мамы-два. Некоторое время я смотрела на нее, потом кинулась в ванную. Руки мои были абсолютно тверды, когда я перебирала пузырьки в аптечке. Бутылочки с ядом, той, которую я видела там накануне, не было.
На мгновение она замолчала.
– Я вернулась в спальню и взглянула на сестру. Весь дом казался тихим и мертвым, совсем как она. Потом как-то вдруг – знаете, когда сначала почувствуешь, а потом уже заметишь, – я обратила внимание еще кое на что. На ее одежду. Она была разбросана по всей комнате и так и лежала там, где ее накануне оставили Торли с доктором Шептоном.
Помнишь, я тебе говорила и просила запомнить, что вечером на Марго было платье из серебряной парчи. Но платье, которое лежало на стуле, было черное. Черное бархатное платье, с глубоким вырезом и бриллиантовой застежкой на левом плече. Я никогда его на ней не видела.
На полу, у самой кровати лежали серые чулки и черные туфли с хрустальными пряжками, а также шлепанцы и пояс для чулок. Я думаю, именно в тот момент я все и поняла.
Марго была натурой романтической и сентиментальной. И черное платье было связано с каким-то событием, когда она его надевала, или с каким-то периодом времени, когда она его носила. Поэтому, вернувшись от Локков, она пришла в комнату и – уже глубокой ночью – переоделась, как будто к парадному обеду. (Я, если бы собиралась покончить с собой, наверное, сделала бы то же самое, хотя, сразу признаюсь, смелости на это у меня никогда не хватило бы.) Марго приняла яд. А бутылочку выкинула из окна ванной. Потом прошла в свою гостиную, легла в шезлонг и стала ждать смерти.
Она не раз говорила, что смогла бы покончить с собой. И вот смогла.
Я повернулась и кинулась в гостиную. Там все еще горело электричество – она оставила лампы включенными, – и я увидела кучку пепла в камине, на решетке. У меня появился еще один шанс убедиться, что я права.
Марго всегда вела дневник. Каждый раз она исписывала прямо десятки страниц. У меня самой на это никогда терпения не хватало. А ее дневник, толстая тетрадь с застежками, всегда лежал у нее в гостиной на письменном столе «чиппендейл» в китайском стиле. Я нашла тетрадь, расстегнула застежки, но страницы за целый год были вырваны. А в камине…
Я помню, что обратила тогда внимание – хотя и не придала этому значения, – что среди разных каминных принадлежностей лежали теперь две кочерги, причем одна из них, с медной ручкой, была из спальни Марго. А от дневника ничего не осталось; он сгорел – страница за страницей, и пепел от него, тщательно перемешанный, лежал поверх старых угольев.
Она и тут заботилась о приличиях. Она не хотела, чтобы люди знали. Я оглядела комнату: белый атлас, позолота, темно-красный ковер, малиновые портьеры. Потом я увидела тот шезлонг; он так там и стоял. Понимаете, это в нем Торли пытался ее задушить.
И тут я как будто с ума сошла. Бросилась вон из гостиной, через старую Розовую спальню, где лежала мертвая Марго, и – снова в ванную. Я знала, что должна, просто обязана удостовериться, что бутылочки в аптечке нет. Снова перебрала все пузырьки. В этот раз руки у меня не дрожали. Одну за другой – на пол; трах! бах! – все летит в раковину. Шум стоит на весь дом.
Тут я поднимаю голову. Смотрю: Торли. Стоит в дверях своей ванной и смотрит на меня.
В ванной почти под самым потолком есть двустворчатое окно с разноцветными стеклами; створки у него никогда не совпадали и задвижка вечно не закрывалась. И я помню это ощущение ледяного сквозняка прямо мне в затылок.
Торли спросил очень громко: «Что ты, черт возьми, здесь устроила?»
Тогда я сказала: «Ты это сделал». Он посмотрел на меня и шагнул из своей двери, и тогда я сказала: «Ты убил ее своим обращением. Это все равно как если бы ты ей сам дал яд. И за это я отплачу тебе, Торли Марш».
Неожиданно его левая рука дернулась назад, и он саданул ею по ремню для правки бритвы, который висел на стене рядом с раковиной.
И я ему сказала: «Ну давай! Отхлещи меня этим ремнем, как Марго. Только учти: я не стану этого сносить покорно, как она сносила».
Какое-то время он ничего не говорил, только тяжело дышал. Потом – меня до сих пор тошнит, как вспомню, – он улыбнулся. На лице его небритом – улыбка, такая добрая, мягкая, страдальческая. Посмотришь на него: святее не бывает, хоть сейчас к ангелам.
Он сказал: «Силия, ты в горе. Иди оденься». И ушел в свою спальню и закрыл дверь.
Силия снова замолчала. Всё, включая ее разговор с Торли, было рассказано тем же холодным, бесстрастным тоном. Когда она заканчивала, голос ее звучал почти безразлично.
– Марго похоронили в новом фамильном склепе на кэзуоллском кладбище. Помнишь, Дон, Мама-два всегда так хотела, чтобы ее похоронили в новом склепе, потому что старый так набит?
– Да, я помню.
– Ее желание так и не сбылось, – продолжала Силия. – Новый склеп построили уже после ее смерти. А за пару дней до похорон Марго туда перенесли несколько гробов из самых, самых старых захоронений Деверо, из того склепа, и перезахоронили. Торли сказал – ты только послушай! – что это придаст новому склепу больше святости и торжественности; по-моему, он еще добавил «шика». И после смерти Марго – не с Мамой-два и не с родителями. Нет! Она там с…
Голос Силии дрогнул-таки наконец; теперь в нем слышались ярость и боль. Девушка вскочила на ноги, перешагнула через бортик песочницы и стояла перед Холденом, дыша тяжело и прерывисто.
– Доктор Шептон, – произнесла она умоляюще, – вы пытались спасти Марго. Скажите же что-нибудь!
– Да, доктор, – угрюмо произнес Холден. – Я тоже хотел просить вас об этом.
Кряхтя и покачиваясь, доктор поднялся на ноги. Холден последовал его примеру. Привычным жестом доктор поправил пенсне. Благодушие было написано на его широком лице под венчиком пушистых волос, обрамляющих блестящую лысину.
– Итак, дорогая моя, – ласковым голосом произнес он, обращаясь к Силии.
– Итак – что?..
– Вам ведь гораздо лучше сейчас? – осведомился доктор.
Силия удивленно взглянула на него:
– Да. К-конечно. Гораздо лучше. Только…
– Вот видите! – Доктор покивал головой. – Римско-католическая церковь поступает чрезвычайно мудро, придавая такое значение исповеди. Мы же, – широкое лицо доктора пошло складками, изображая раскаяние, – мы же только разукрасили ее всякими ненужными аксессуарами и добавили какое-то наукообразное название. Так вот, Силия, на правах старого друга вашей семьи я хочу просить вас об одном одолжении. Могу я?
– Да. Естественно! Все, что в моих силах.
