праздник в море, но наступило Рождество, а золота все не было, и мы стояли на якоре в пустынной гавани.
На рождественский обед у нас были оладьи с ветчиной, консервированный горошек и жареный картофель. Затем я преподнес сюрприз – бутылку виски, и мы втроем сидели в каюте «Корсара», и, когда виски развязало языки, Лайм и Герри принялись рассказывать давно знакомые мне истории из жизни Белфаста. Сперва, желая произвести на меня впечатление, они больше говорили о своих героических подвигах – о том, как бомбы разрывали на куски английских солдат из патрулей или как взлетали на воздух целые кварталы в центре города, но эти рассказы были как-то безжизненны, в них отсутствовало присущее уроженцам Белфаста остроумие, и невольно закрадывалось подозрение, что на самом деле все было гораздо прозаичнее. Наконец я положил конец их похвальбе, сообщив, что и сам жил в Белфасте и что в эти годы у меня скрывался Симас Геогеган, когда он впервые сбежал из Дерри.
– Вы знали Симаса? – недоверчиво переспросил Лайм.
– Конечно, знал, и очень хорошо. – Я почувствовал, что очень вырос в их глазах. Лайм и Герри и раньше побаивались меня, я был для них странным существом: бородатый иностранец, ростом с каланчу, много знаю и мало говорю. Но теперь, когда они услышали о моем знакомстве с Симасом, я стал для них почти таким же божеством, как и он сам.
– Вы и вправду его знали? – спросил Герри.
Я скрестил два пальца.
– Истинная правда.
– Господи. – Он как будто улыбнулся, потом нахмурился, а я подумал, что, возможно, он размышляет о том, как трудно будет убить меня, если понадобится. Убить совсем чужого человека гораздо легче, а ни Лайм, ни Герри, при всей их браваде, не казались мне способными на хладнокровное убийство. Но, может быть, их задача заключалась лишь в том, чтобы сопровождать меня до Майами, а убьет меня кто-то другой, если это действительно замышлялось?
По мере того как тянулась рождественская ночь, рассказы Лайма и Герри об их подвигах начали сменяться более интересными и живыми историями. Лайм вспомнил занятную историю о мальчике, который бросил бомбу, начиненную гвоздями.
– Это был совсем мальчишка, – начал Лайм и затушил свою сигарету в тарелке с остатками подливки, окурками и холодным горохом. – Ему было от силы десять – одиннадцать лет. Дело было в Терф-Лодже. Однажды вечером там начались волнения, так, ничего особенного, просто ребята хотели весело провести время, но эти проклятые англичане выслали туда патруль, чтобы разбить кое-кому голову. И вот наши парни подозвали этого мальчишку и спросили, не хочет ли он бросить бомбу. – Лайм остановился, чтобы прикурить очередную сигарету. – Он отвечает, да, конечно, он это сделает, потому что каждый мальчишка только и ждет случая поучаствовать в драке. Вы знаете, мистер, что такое гвоздевая бомба?
– Ну конечно, он знает, черт побери! – воскликнул Герри. – Ведь он жил в Белфасте, ведь правда?
– Да, разумеется, знаю, – заверил я Лайма.
Гвоздевая бомба – это отрезок металлической трубы, начиненной взрывчаткой и с обоих концов набитой четырехдюймовыми гвоздями. Ее бросают как ручную гранату, и, взрываясь, она поражает неприятеля убийственным дождем из гвоздей.
– И вот они отводят парнишку за стену дома, показывают ему бомбу и обещают, что, если он сделает все как следует, ему будут давать другие, более серьезные поручения, понимаете, о чем я говорю? – Лайм рассказывал увлеченно, со смаком. – И вот они дали мальчугану бомбу, зажгли этот чертов запальный шнур и велели ему бежать во все лопатки. «Беги, мальчик, беги!» – кричат они ему. И вот мальчишка бежит как сумасшедший и бросает проклятущую бомбу в проклятых англичан, а затем разворачивается, несется обратно, как будто сам черт у него за спиной. Но он позабыл одну вещь… – Лайм сделал паузу, чтобы усилить впечатление от своего рассказа.
Я притворился, что не слышал раньше эту историю.
– Он что-то позабыл? – спросил я простодушно.
– Забыл о проклятой собаке! – Герри не смог сдержаться и вмешался.
– Кто, черт побери, рассказывает эту историю – ты или я? – Лайм был так возмущен, что на этот раз преодолел свою обычную робость.
– Ладно, не лезь в бутылку!
– О собаке? – переспросил я.
– Вот именно! – Лайм снова обернулся ко мне. – Видите ли, у этого мальчугана была собака, которая его очень любила. И вот собака увидела, что бомба летит к англичанам, и она думает, что это палка! Она решила, что с ней играют и она должна принести эту палку обратно. И вот она несется за палкой. Но на самом деле это совсем не палка, а бомба, проклятая бомба! И шнур у нее дымится, а проклятые англичане все смеются! А в толпе кричат на проклятую собаку – брось ее и беги! Но собака уже схватила бомбу зубами и тащит ее обратно, чтобы отдать хозяину, и вся толпа бежит от нее, а собака отчаянно машет хвостом, и мальчуган бежит как сумасшедший, а его мать кричит, чтобы он скорее бежал, а то его разорвет на куски, и чем быстрее бежит мальчишка, тем быстрее догоняет его собака. – Лайм остановился, чтобы вытереть слезы, которые выступили у него от смеха. Он так хохотал, что едва смог закончить повествование. – И тут эта проклятущая бомба рванула!
– О Матерь Божия, еще как рванула! – вмешался Герри.
– Собаку разнесло на куски! – Лайм совсем обессилел от смеха. – Все крыши вокруг были усеяны кусками собачьего мяса!
– О господи, ну и смеху же было! – Герри застучал по столу, аплодируя рассказчику.
– И никто не пострадал, – сказал Лайм.
– Кроме собаки, – добавил Герри и снова начал смеяться.
– Понимаете, мальчишка забыл про свою собаку.
Лайм хотел, чтобы я оценил все детали этой истории. Над нашими головами стонал ветер в снастях «Корсара» и подгонял длинный, выкрашенный белой краской корпус судна, и металлические снасти, ударяясь об алюминиевые мачты, издавали печальный звон. Люк из каюты на палубу был открыт, я видел далекие звезды и одинокое, освещенное лунным светом облако.
Герри глотнул виски, налил себе еще в стакан.
– Странно, что вы американец, – сказал он наконец.
– Почему странно?
– Да, странно, – повторил он, осмелев. – Странно, что вы ездите в Ирландию и все такое. Господи, если у меня была бы такая возможность, я б никогда не покидал Америку, никогда не ездил в Белфаст! Ни в коем случае! Я бы остался в Америке, нашел себе работу, заработал немного денег, а? – По-видимому, он понимал, что для него уже нет никакой надежды на нормальное существование, надежды на то, что он получит работу,
