вразумительного ответа получить не удалось. Сказали только, что сроки иногда, увы, не соблюдаются по независящим от их фирмы причинам, извините, сэр. Я взглянул на часы и решил поговорить с собственной женой хотя бы по внутреннему телефону.
– Миссис Сэмсон рано утром уехала на встречу за город, – ответила секретарша.
– Ах, да, извините, она мне об этом говорила, – сказал я.
Секретарша понимала, что я пытаюсь не подавать вида. Секретари всегда знают, что происходит в действительности. Ее голос стал особенно дружелюбен, словно она пыталась компенсировать оплошность Фионы.
– Миссис Сэмсон сказала, что вернется поздно. Но она должна мне звонить в десять, чтобы узнать, не передавали ли для нее чего-нибудь. У нас такое правило. Я скажу, что вы звонили. Ей что-нибудь передать, мистер Сэмсон?
Интересно, подумал я, принимала ли секретарша Фионы участие в том, что происходило. Была ли это одна из тех историй, какие женщины любят обсуждать со всей серьезностью, или той, о чем упоминают небрежно, со смешком, как говорила моя жена о своих юношеских увлечениях? Или, может, Фиона одна из тех неверных жен, которые никому не доверяются? Пожалуй, именно последнее, решил я. Фиона никогда никому не будет принадлежать. Она любила это повторять. Что-то очень свое она сохраняла в тайне от всего мира.
– Так вы желаете что-нибудь передать жене, мистер Сэмсон? – переспросила секретарша.
– Нет, – сказал я. – Просто скажите, что я звонил.
Брет Ранселер любил говорить о себе: он «трудоголик». То, что это определение трудолюбивого человека являло собой старое затасканное клише, Брета не только не смущало, напротив, нравилось. Он говорил, что клиширование устной и письменной речи есть лучший способ довести самые элементарные истины до сознания идиотов. Следует отметить, что его определение самого себя соответствовало сути. Он любил работать, просто не мог существовать в безделье. Ему достались по наследству дом на Виргинских островах и пухлая папка акций, что позволяло загорать на солнышке до конца своих дней, пожелай он. А Брет каждодневно в 8.30 утра сидел в офисе и никогда не отсутствовал по болезни. Он использовал для отдыха другие дни, отмеченные карандашом в его годовом календаре: Пасху в Ле Туке, Духов день в Довилле, приглашение на королевскую трибуну на ипподроме «Аскот» в июне и выставку лошадей в Дублине в августе.
Нет необходимости объяснять, что Ранселер никогда не работал полевым агентом. Единственно, где он служил, так это несколько лет в военно-морском флоте Соединенных Штатов, и было это в то время, когда его отец все еще надеялся, что Брет возьмет в свои руки банк, принадлежавший семье. Отец не дождался.
Брет проводил жизнь во вращающихся креслах, споря с диктофонами и улыбаясь членам различных комиссий. Мускулы он нарастил, упражняясь с гантелями и бегая трусцой по лужайке вокруг своего дома на Темзсайд. И одного взгляда на него доставало, чтобы убедиться: занятия эти пошли Брету во благо, ибо он вступил в пору старости прямо-таки изящным. На лице постоянно лежал приятный, ровный загар, какой бывает лишь от солнца, если оно не просто светит, а почти без перерывов отражается от ледников на самых дорогих высокогорных курортах. Светлые волосы Брета почти незаметно становились белыми. А очки, которые все-таки требовались ему для чтения, походили на солнцезащитные окуляры с большим обзором и потому необременительные.
– Плохие новости, Брет, – сказал я. – Скоро, утром, сюда явится Джайлс Трент, чтобы рассказать нам, какую информацию он сбывает русским.
Брет не подпрыгнул и не разволновался, как это случилось, по словам очевидца, когда Дики поведал ему об измене жены.
– Давай подробности, – спокойно произнес он.
Я рассказал, как посетил «Каре-клуб» и подслушал не слишком-то конспиративный разговор Джайлса с русским, а затем предложил Тренту явиться к нам с повинной. Я не сказал только, почему вдруг оказался в «Каре-клубе», и даже косвенно не упомянул имя Тессы.
Брет слушал не перебивая. Однако при этом немного покопался в своих бумагах.
– Трое русских. Где находились еще двое?
– Сидели в углу, играли в шахматы и друг другу ни слова не сказали.
– Они, конечно же, сообщники?
– Боевая группа КГБ, – подтвердил я. – Их было нетрудно распознать – дешевые московские костюмы и ботинки с тупыми мысами. А помалкивали потому, что их английский годится лишь для того, чтобы заказать чашку кофе. Они торчали там на случай, если бы их главному понадобилась поддержка. Русские обычно работают по трое.
– Хлестаков включен в дипломатический справочник?
– Нет, я сказал это специально для Трента. А главный из троицы – явно агент КГБ – в дорогом костюме, однако безо всяких колец. Вы заметили, что деятели из советской агентуры и дипломаты никогда не покупают на Западе колец? Дело в том, что эти невинные вещички оставляют следы на пальцах, и русские опасаются, как бы после возвращения на родину их не заставили давать объяснения, откуда появились такие метки.
– Но ведь ты утверждаешь, будто в книге членов клуба все трое названы венграми. Ты уверен, что они – русские?
– Они не плясали вприсядку и не играли на балалайках, – сказал я, – не только потому, что не додумались. А этот толстый коротышка Хлестаков – для русских имя нарицательное – называл Трента «товарищем». Товарищ! Боже, я не слыхал, чтобы здесь кто-либо упоминал это слово с тех пор, как телевидение давало ретроспективный показ старых фильмов с Гретой Гарбо.
Брет Ранселер снял очки и начал ими играть.
– Значит, русский так и сказал: «Мне пришла сумасшедшая мысль. Отнесите все, что у вас есть, в магазин на Бэкер-стрит, где делают фотокопии…»?
Я закончил за него фразу:
– «…Там, где вы переснимали прошлый заказ». Да, Брет, он так и сказал.
– Он, похоже, сумасшедший, если говорит такое в подобном месте, где его легко услышат.
– Так оно и есть, Брет, – подтвердил я, сдерживая саркастические нотки. – Ведь этот человек прямо заявил, что он сотрудник КГБ и хочет воплотить сумасшедшую идею.
Брет играл тонкими дужками очков, сгибая и разгибая их, словно впервые задумавшись над особенностями их конструкции.
– Тебя что-то беспокоит? – спросил он, не глядя на меня.
– Послушай, Брет, – начал я. – Тебе приходилось слышать, чтобы какой-нибудь русский принимал решение на месте? Ты хоть раз видел, чтобы кагэбэшник, осененный сумасшедшей идеей, сразу брался ее осуществлять?
Брет невесело улыбнулся и не ответил.
– Все сотрудники КГБ, кого я когда-либо встречал, обладали определенными характерными чертами: очень медлительны, хитры и весьма, весьма осмотрительны.
Брет положил очки в футляр, откинулся на спинку кресла и наконец внимательно на меня посмотрел.
– Ты можешь мне все-таки сказать, к чему клонишь?
– Они делали все, что
