лап, держащих шар. На столе помещались принадлежности, необходимые для каждого нотариуса: жестяной сосуд, наполненный железо-галловыми чернилами, песочница и сургуч. Там же стояла восьмиугольная чернильница из голубого талаверского фаянса, с выемками, где лежали гусиные и куриные перья. В ящике стола хранилось лебединое перышко, лучшее из всех, что можно было найти на рынке: оно стоило так дорого, что Себастьян использовал его только при заверении документов.
Стол Лоренсо стоял в углу конторы. Рядом с ним, на подставке для ног в виде арочного моста, покоились роскошные итальянские счеты из черного дерева и черепахового панциря – подарок покойной супруги. Стараясь проводить в опустевшем доме как можно меньше времени, Лоренсо принес счеты в контору, где любовался ими, не испытывая душевной боли, и, по его словам, «чувствовал, что она все еще жива».
Посреди комнаты стояла медная, внушительных размеров жаровня, снабженная прямоугольным футляром букового дерева с восемью ножками и четырьмя затейливыми ручками. Лоренсо помешивал угли лопаткой, когда дверь вдруг распахнулась и вошел Себастьян.
– Господи помилуй, хозяин! – воскликнул он, вздрогнув. – Я чуть руку не обжег от испуга!
– Простите, Лоренсо. Маргарита испортила мне утро своими обвинениями, которые я предпочту не пересказывать. Случилось ли что-нибудь в мое отсутствие?
– Заходил дон Хуан Торрес, старший альгвасил Палаты алькальдов. Хотел потолковать с вами об одном деле, не знаю, о каком именно, поскольку мне он сообщить отказался.
– Кажется, я понимаю, о чем речь. Прошлой ночью я сопровождал патруль, и нам пришлось прекратить драку, которую его сын затеял в таверне Лопоухого на улице Толедо.
– Предполагаю, он желает подкупить вас, чтобы вы дали показания, благоприятные для мальчика.
– Похоже на то. Не повезло мне иметь под боком чиновников, ведущих учет преступлений! Если бы владелец этой конторы исправно выходил с патрулями, альгвасилы не просили бы меня подменить его, а я не имел бы отношения к этой неразберихе, которая меня не интересует, да и не касается.
– Стоит напомнить им, что патрули сопровождают соответствующие чиновники, а не присяжные нотариусы. Алькальды действуют противозаконно, принуждая вас к этой работе, да и вы нарушаете правила, уступая им.
– И что, по-вашему, я должен сделать? Патруль не может обойтись без того, кто ведет учет преступлений, и, если бы я отказался, они бы затаили против меня злобу. Не стоит превращать друзей во врагов, Лоренсо. Последних и без того хватает, в том числе среди моих коллег.
Мадридом совместно управляли Палата алькальдов Дома и Двора и Городской совет – одна от имени короля, а другой от имени народа. Головы этого двуглавого орла то и дело грызлись между собой и вместо того, чтобы объединить усилия во имя общего блага, обвиняли друг друга в несоблюдении закона, принижали успехи своего противника и превозносили свои собственные.
Ночными патрулями заведовала Палата: ее членам поручалось поддерживать порядок на городских улицах, арестовывать смутьянов и налагать штрафы. Патруль состоял из алькальда, нескольких альгвасилов и чиновника, чье присутствие было чрезвычайно важным для тех, кто совершал хулиганство или беззаконие, поскольку его показания решающим образом влияли на исход дела – все могло закончиться сплетнями, ползущими по городу, или застенком. Чиновнику всячески угождали, чтобы он представил события в более благоприятном для нарушителя свете, и мало кто воздерживался от искушения. Исключение составляли немногие порядочные люди, такие как Себастьян, который питал отвращение к подобным делишкам и не раз отказывался от целого состояния, дабы не позорить свое ремесло.
– Беда в том, что сын дона Рамона Кортеса тоже участвовал в драке, – заметил Себастьян.
– Дона Рамона Кортеса? Рехидора?
– Его самого. Представьте только: старший альгвасил Палаты алькальдов против рехидора Совета. Этого нам не хватало! Власти Града и так грызутся между собой, а тут еще и отпрыск.
– Все знают об отношениях, связывающих вас и дона Рамона со времен вашего пребывания в Тендилье. Если вы окажете услугу его сыну, это будет воспринято как знак дружбы.
– Я и вправду дорожу нашей дружбой, но никаких услуг оказывать не собираюсь. В потасовке погиб человек. Замять такое громкое происшествие сложно.
– Погиб человек? Что произошло?
– Сын Торреса и трое других задир оскорбили некоего кабальеро, и, когда тот попытался защитить свою честь, Торрес-младший обнажил меч и вонзил ему в сердце.
– Но при чем тут сын рехидора?
– Он сидел в харчевне, пил вино и, желая помочь упомянутому кабальеро, ввязался в драку. Но он дрался не слишком рьяно, пытаясь всего лишь разнять противников, и потому ни в чем не виноват. А сыну Торреса предъявят обвинение в убийстве.
– Старший альгвасил придумал, как быть. Если вы напишете, что потасовку затеяли погибший кабальеро и сын рехидора, отпрыск Торреса заявит, что был вынужден защищаться, и в худшем случае ему предъявят обвинение в нарушении общественного порядка со смертельным исходом.
– Если я не стану возражать против этой уловки, сын Кортеса также окажется виновным, чего он не заслуживает. Он пытался навести порядок, а не нарушить.
– Такое преступление карается штрафом, убийство же ведет на эшафот, хозяин. Торреса-младшего казнят.
– При всем моем сочувствии к нему, я не могу ничего изменить. Все присутствующие видели, что именно он начал драку.
– Не важно, кто и что видел, дон Себастьян. Главное – ваше подтверждение того, что вы видели своими глазами.
– Я могу подтвердить лишь то, что видели все в харчевне! И не собираюсь причинять вред невиновному, чтобы скрыть чужой грех.
– Невиновный – сын вашего друга, что вызовет подозрения.
– Да пусть это вызовет хоть дьявола из преисподней! – пробормотал Себастьян. – Я не стану плевать в лицо правосудию.
– Вы рискуете навлечь на себя месть. И не кого-то, а старшего придворного альгвасила!
– Не усугубляйте, Лоренсо. Торрес все исправит в кратчайшие сроки. Подмажет кого следует и добьется помилования.
– А потом отомстит вам. Будьте благоразумны, хозяин! Я не понимаю, что вами движет, поскольку уверен в чистоте вашей крови, но ходят слухи, что вы произошли из новообращенных.
– Сколько можно повторять, что все это глупости, – солгал Себастьян, стараясь оставаться невозмутимым, чтобы легкий румянец на его щеках поскорее исчез.
– Я все понимаю, но сплетни есть сплетни, и Торресу будет несложно разделаться с вами, подав жалобу в Священную канцелярию.
– Господи помилуй! Сначала Маргарита, а теперь вы. Вы сговорились испортить мне день?
– Уж не знаю, что сказала донья Маргарита, но вам лучше бы ладить со старшим альгвасилом, – возразил Лоренсо. – Он может составить против вас клеветническую бумагу, передать ее инквизиции, и пожалуйста: монахи начнут вынюхивать, и ни к чему хорошему это не приведет.
– Священная канцелярия неоднократно меня проверяла, и каждый раз все
