Александр чувствовал, как катамаран становится серферской доской, а его задача – не дать судну нырнуть носом в воду или перевернуться через корму. Его руки, мышцы на которых вздулись от напряжения, работали рефлекторно, почти без участия мозга.
На несколько секунд катамаран стал неуправляем. Его бросало, крутило. Снаружи всё превратилось в белый водяной ад, где не было ни неба, ни воды, лишь рёв и бушующая пена. Бьорн и Александр, пристёгнутые тросами, как марионетки, болтались у штурвала, изо всех сил пытаясь удержаться и хоть как-то контролировать ситуацию.
– Держись! – орал Александр, хотя его собственный голос тонул в грохоте.
– Держу! – отвечал Бьорн, и в его крике слышалось не отчаяние, а яростное упрямство.
И тут вступила в дело гениальная инженерная мысль Иштвана. Широкий корпус катамарана и парус, поймавший бешеный ветер на гребне, помогли стабилизировать судно. Оно не перевернулось, а, проскочив по гребню и скатившись с него, с оглушительным грохотом обрушилось в подножие волны. Удар был таким сильным, что всех, и в батискафе, и снаружи, сорвало со страховочных ремней. И замки попросту разлетелись вдребезги.
На несколько секунд их накрыла тишина, нарушаемая лишь шипением воды, стекающей с палубы, и тяжёлым, прерывистым дыханием.
– Все… все целы? – хриплый, сдавленный голос Александра прозвучал в динамиках батискафа.
В ответ – взрыв ликующих, истеричных криков, смеха и слёз.
– Целы! Все целы! – кричала Таня.
– Мы сделали это! – ревел Паоло. – Мы проехали по хребту морского чудовища! И, похоже, отделаемся синяками.
– Это не синяки, это теперь наши ордена! – С большим трудом смог выдавить из себя Бьорн.
Когда люк батискафа открылся, и они вывалились на палубу, их встретила картина тотального разрушения, но и тотального торжества. Александр и Бьорн, мокрые и измождённые, сидели, прислонившись к штурвалу, и молча смотрели друг на друга. Бьорн протянул Александру свою флягу. Тот взял и сделал долгий глоток. Этого жеста было достаточно.
Они проехали по хребту морского чудовища. Возможно, это длилось меньше минуты, но изменило их навсегда. Они увидели лик самой Стихии и выжили. И теперь тишина, наступившая после рева, была оглушительнее любого грома. Позади остался океанский ад, вперед их вёл израненный, но непобеждённый катамаран. А впереди ещё долгий путь до Каракаса, где их ждала другая битва – с людьми. Но сейчас они были бессмертны. Они стали командой, прошедшей через невозможное.
ГЛАВА 34. ПРОЗРЕНИЕ НОРВЕЖЦА
Воздух был холодным и острым, как лезвие топора, но Бьорн Хейердал стоял на палубе без куртки, не чувствуя ничего, кроме огненной пульсации в висках и странной, леденящей пустоты внутри. Катамаран, его некогда гордый «Кон-Тики Второй», лежал в дрейфе, покалеченный и покорный. Сорваны панели с солнечных батарей, обрывки канатов хлестали по мачте, как бичи, а на месте палатки зияла чёрная дыра, словно вырванный клык.
Он подошёл к месту, где было укреплено рулевое весло. Теперь там торчал обломок, похожий на кость гигантского животного, сломанную в битве. Бьорн провёл рукой по шершавому сколу. Его пальцы, привыкшие к гладкому пластику клавиатуры и чувствительным кнопкам приборов, дрожали. Всего час назад он вцепился в это весло так, будто от него зависела жизнь. Возможно, так оно и было. Он и Александр, двое безумцев, вдвоём против тридцатиметровой стены воды. Он помнил свист ветра, вырывавшийся из лёгких, помнил, как мокрая рубашка леденила кожу, и как его сердце колотилось где-то в горле, готовое вырваться наружу.
Именно в тот момент, когда катамаран взлетел на гребень и завис над бездной, глядя в лицо своей гибели, в голове Бьорна пронеслось нечто странное. Не формулы, не расчёты, не показания, которые он так лелеял. А лицо его деда. Тура Хейердала. Не с парадного портрета в Осло – улыбающегося, уверенного, победителя. А другое лицо – с одной из чёрно-белых фотографий на его «Ра». Измученное, обветренное, с запавшими глазами, в которых читалась не гордость, а простая, животная усталость и упрямая воля к жизни.
«Ты тоже боялся, – подумал тогда Бьорн, и эта мысль была не предательством, а озарением. – Ты не был бронзовым идолом. Ты был человеком. Ты мёрз, ты хотел пить, ты, наверное, сомневался, стоило ли тебе тащить в такую авантюру всех этих людей».
И сейчас, стоя на разгромленной палубе, Бьорн смотрел на свои руки. Они всё ещё дрожали от перенапряжения. Он всегда считал, что сила – в контроле. В контроле над данными, над оборудованием, над ситуацией. Он презирал хаос, который вносили в экспедицию Паоло со своими плоскими шуточками, Самира со своим кокетством, Таня со своими суевериями и этим вечным русским патриотизмом. Он видел в них угрозу чистоте эксперимента. А оказалось, что именно этот человеческий, несовершенный хаос и спас их всех.
Его взгляд упал на люк кабины-батискафа. Там, внутри, были они. Пятеро, которые доверили ему и Александру свои жизни. Они заперлись в стальном шаре, не зная, увидят ли снова солнечный свет. И они не паниковали. Они ждали. Доверяли.
Словно ведомый невидимой нитью, он зашёл к ребятам. Было совсем тихо. Иштван, прислонившись к стене, спал, его лицо было серым от усталости. Паоло и Самира сидели рядом, молча держась за руки, их обычно оживлённые лица были застывшими масками. Таня перевязывала Александру царапину на руке, и её движения были точными и уверенными – движения врача, который уже столкнулся с настоящей болью.
А потом он увидел Анну Мари.
Она сидела в углу на сложенном одеяле, скрестив ноги. Лилу прижималась к ней, зарывшись мордочкой в свитер, её маленькое тельце всё ещё вздрагивало от пережитого ужаса. Но не это поразило Бьорна. Поразило её лицо. Очки она сняла, и её глаза, обычно скрытые за стёклами, были широко открыты. В них не было ни истерики, которая случилась с ней, когда Лилу смыло за борт, ни привычной застенчивости. В них была тихая, почти нечеловеческая ясность. Она смотрела в одну точку, но Бьорну показалось, что она видит всё. Видит его насквозь.
Он вспомнил, как всего несколько недель назад снисходительно отмахивался от её робких предложений помощи, от её ссылок на деда. Он видел в ней лишь неудачную копию великого Кусто, девушку с обезьянкой, которая страдает от морской болезни. Она, бледная как полотно, продолжала фиксировать данные, её тонкие пальцы летали по клавиатуре, пока её самое дорогое существо боролось за жизнь там, за бортом. А сегодня, когда волна обрушилась на них, она действовала быстро и
