она где-то там, на дне. А здесь остались только мы. И сейчас, кажется, что, вернувшись на землю, мы снова наденем эти маски.
– Мы не наденем, – твёрдо сказал он. – Потому что мы видели друг друга без них. Ты не сможешь притворяться со мной, как не сможешь притворяться с океаном. Он не позволит.
Она улыбнулась.
– Ты говоришь, как твой дед. Как будто океан – это живое существо.
– А разве нет? – Он посмотрел на воду. – Он дышит, он гневается, он милует. Он принимает решения. Он принял нас, Таня. Он мог погубить нас, но он позволил нам проехать по своему хребту. Это как благословение. Или как предупреждение – чтобы мы не забывали, кто мы.
Он взял её руку, и его пальцы были тёплыми и шершавыми от работы с канатами.
– Я не представляю, как буду жить без этого, – признался он шёпотом. – Без этого ветра в лицо, без этого чувства, когда за спиной – люди, на которых можно положиться. Без тебя.
– Мы будем жить иначе, – так же тихо ответила она. – Но мы будем жить с этим внутри. Как с занозой. Или как с алмазом. Уверена, у каждого из нас теперь в груди бьётся не сердце, а маленький кусочек этого океана. Солёный, беспокойный и вечный.
Тем временем Паоло и Самира нашли укромный уголок у кормы, за грудой спасательных кругов. Они сидели, прижавшись друг к другу, и смотрели на отражение луны в воде.
– Я никогда не думал, что моя жизнь так круто изменится из-за того, что я поеду немного подучить английский на Кипр, – сказал Паоло, играя её волосами.
– А я тогда думала, что это будет просто побег, – призналась Самира. – Побег от отца, от навязчивого Масуда, от той жизни, которую для меня придумали. Я думала, что это будет веселое приключение, а потом я вернусь и стану примерной женой и дочерью. – Она горько усмехнулась. – А вместо этого я нашла нечто другое. Я нашла себя. И тебя.
– И что же ты ещё нашла? – спросил он, глядя на неё с улыбкой.
– Я сделала открытие для себя, что могу быть счастлива без дворцов и бриллиантов. Что могу мыть посуду и не чувствовать себя униженной. Что могу любить итальянского повара, который вечно пахнет чесноком, базиликом и океаном.
– Эй, это очень романтичный запах! – возмутился он.
– Самый романтичный в мире, – она поцеловала его. – Мы откроем наш ресторан, Паоло. И мы назовём его… «Кон-Тики».
– Ты уверена? Это имя больше подходит для судна, чем для ресторана.
– Для мира или хотя бы для самих себя мы всегда теперь будем «Кон-Тики», – сказала она. – Команда безумцев, которые прокатились на гребне океанской волны-убийцы, остались живы и остались друзьями.
Бьорн и Анна Мари сидели на крыше кабины-батискафа, куда забралась и Лилу. Норвежец курил свою трубку, редкие клубы дыма медленно таяли в ночном воздухе. Анна Мари смотрела на звёзды.
– Они здесь другие, – заметила она. – Не такие, как в Средиземном море. Более яркие, но… более холодные.
– Это потому, что мы ближе к экватору, – автоматически ответил Бьорн, но тут же поправился. – Или потому, что мы смотрим на них другими глазами.
Он помолчал, выпуская очередные клубы дыма.
– Я тут думал о том, что сказал Александр. О доверии. Мой дед… он собирал на борт «Ра» людей разных рас и национальностей, чтобы доказать, что они могут договориться. А мы, его потомки, чуть не поубивали друг друга из-за примитивного страха.
– Но мы договорились, – тихо сказала Анна Мари. – В конце концов. И мы сделали то, зачем плыли. Мы нашли волну. Или она нашла нас. Главное, мы доказали, что она существует.
– Да, – кивнул Бьорн. – Мы доказали! Но главное открытие было не в океане, а здесь, на борту. Я всегда считал, что наука – это данные, приборы, расчёты. А оказалось, что главный прибор – это люди, которые находятся рядом с тобой. И если этот прибор даёт сбой, все остальные данные ничего не стоят.
Он посмотрел на неё. Анна Мари сидела, поджав колени, и её худенькая фигура казалась очень хрупкой на фоне огромного неба.
– Ты была очень храброй, – неожиданно сказал он. – Когда тебя мутило, когда мы потеряли Лилу… ты не сломалась.
– Я сломалась бы, если бы не вы все, – ответила она. – Если бы не ты.
Лилу, словно почувствовав, что о ней тоже говорят, перебралась и устроилась между ними, требуя ласки. Бьорн, к своему удивлению, стал её расчёсывать пальцами.
Иштван одиноко ходил по палубе, как тень. Он подходил к каждому механизму, к каждому узлу, дотрагивался до них, словно прощаясь со старым другом. Он подошёл к месту, где был вскрыт баллон, и положил ладонь на свежий, грубый шов.
– Прости, – прошептал он. – Я создавал тебя для великих дел. Для науки, для открытий. А тебя использовали как вьючную лошадь для грязи. Прости.
Ему ответил лишь лёгкий скрип корпуса. Этот катамаран был его мечтой, его первым серьёзным детищем. И он был опозорен. Но в то же время он стал их спасителем. Эта двойственность терзала Иштвана.
К нему подошёл Александр.
– Всё в порядке?
– Нет, – честно ответил Иштван. – Я смотрю на него и вижу одновременно своё поражение и нашу победу. Я не знаю, что перевешивает.
– Перевешивает то, что мы живы, – сказал Александр, протягивая стаканчик с соком. – И что мы здесь, вместе. Без твоего катамарана этого бы не было. Ты дал нам крылья, Иштван. А то, что ими попытались воспользоваться не те люди… это не твоя вина.
– Я знаю. Рационально – я знаю. Но здесь… – он ткнул себя в грудь. – Здесь всё ещё болит.
– Это пройдёт, – уверенно сказал Александр. – Когда ты начнёшь строить следующий. А ты начнёшь. Потому что ты – создатель. И ты не можешь не творить.
Иштван слабо улыбнулся.
– Может, и начну. Только следующий будет… проще. И точно без тайников.
Ночь тянулась, медленная и пронзительная. Они говорили, вспоминали смешные моменты – как Паоло уронил на радость рыбам всё спагетти за борт в первую же неделю, как Бьорн пытался научить Лилу есть селёдку, как Иштван с ума сходил от их безалаберности. Они смеялись, и смех их был лёгким, как морская пена.
Потом они все, как по негласному уговору, устроились на палубе, кто в спальнике, кто просто на матрасах, глядя на усыпанное звёздами небо. Они
