было нужды в подробностях, не было нужды в оправданиях. Они просто признавались в своём страхе, и этого было достаточно.
– Значит, я был не одинок в своей паранойе, – сухо заметил Иштван. – Моя жена в каждом своём сообщении спрашивала, не связался ли я с русской мафией. Она, кажется, до сих пор в этом не уверена.
Все снова рассмеялись, но на этот раз смех был лёгким, освобождающим.
– Третий тост, – поднял кружку Александр. Он встал, и его высокая фигура на фоне ночного неба казалась монументальной. – За него. За нашего верного «Кон-Тики Второго». Он был нашим домом, нашей лабораторией, нашей крепостью… и нашим проклятием. Но он выдержал. Он вынес нас через шторм и через ту волну. Мы требовали от него невозможного, и он не подвёл!
***
Когда солнце окончательно скрылось, оставив на небе лишь зарево, словно тлеющий уголёк, а на смену дневной жаре уже спешила тёплая, бархатистая ночь, разговор стал более задушевным и тихим. Вино и общая ностальгия развязали языки.
– А помните наш первый ужин на Кипре? – вдруг спросила Анна Мари, поправляя очки. – Паоло тогда готовил пасту карбонару на общей кухне, а мы все сидели на полу, потому что стульев не хватило.
– Ещё бы! – оживился Паоло. – А ты, Бьорн, тогда всё твердил, что в Норвегии рыбу готовят правильнее, и пытался объяснить мне, мастеру кулинарии, как будто я не знаю, сколько грамм пекорино нужно на сто грамм спагетти!
– Я до сих пор считаю, что вы, средиземноморцы, слишком злоупотребляете чесноком, – парировал Бьорн, но в его тоне не было прежней раздражительности, лишь лёгкая, добрая ирония. – Но, должен признать, твоя паста… она была съедобна. Более чем.
– О, великий комплимент от скандинавского ценителя трески! – воздел руки к небу Паоло. – Я теперь умру спокойно!
– А я помню, как мы впервые увидели дельфинов, – сказала Таня. – Это было ещё до Ибицы. Они плыли рядом с нами, и казалось, что они улыбаются. Тогда всё было так просто и ясно. Океан, солнце, друзья… Мы и не знали, что нас ждёт.
– Зато теперь знаем, – твёрдо сказал Александр. – И знаем, что можем пройти через что угодно. Вместе.
Он обвёл взглядом сидящих вокруг него людей. Иштван, тихий и спокойный, нашедший в этом плавании силы для решения своих семейных проблем. Анна Мари, хрупкая, но невероятно стойкая, пережившая потерю и обретение Лилу. Бьорн, надменный учёный, научившийся доверять и работать в команде. Паоло, вечный шутник, чья беззаботность оказалась железной волей в критическую минуту. Самира, избалованная принцесса, нашедшая в себе мужество сбежать из золотой клетки и построить свою жизнь. И Таня… его Таня, чья тихая сила и интуиция не раз спасали их всех.
– Я хочу предложить тост, – Александр поднял свой стаканчик. – Не за корабль, не за победу над волной или мафией. Я хочу выпить за нас. За то, что мы, такие разные, смогли стать одним целым. За то, что мы ругались, подозревали друг друга, но в итоге нашли в себе силы простить и доверять. За то, что мы выжили. И за то, что мы остались людьми. За команду!
В этот момент с моря потянул лёгкий, свежий бриз, зашелестел в оборванных снастях, принеся с собой запах далёких вод и свободы. Казалось, сам океан прощался с ними, желая доброго пути.
Они смотрели вокруг, на обшарпанную палубу, на сорванные крепления, на пустое место, где когда-то красовалась их палатка. Этот катамаран был для них не просто куском пластика и алюминия. Он был живым существом, разделившим с ними всё.
– За «Кон-Тики Второго»! – громко сказал Бьорн, и в его голосе впервые прозвучало нечто похожее на нежность. – За этот славный корабль, который оказался прочнее, чем его команда в самые тёмные дни.
Они выпили. Ром пёк горло, но согревал душу.
– Спасибо, друзья мои! – Александр посмотрел на каждого из них. Его голос дрогнул. – Мы могли разбежаться, как крысы с тонущего корабля, когда узнали про контрабанду. Мы могли сдать друг друга полиции на Ибице. Мы могли перерезать друг другу глотки от страха. Но мы не сделали этого. Мы остались вместе. Мы доверились. И мы выжили. За нашу дружбу, которая оказалась крепче любого баллона, набитого наркотиками.
Они встали, и семь пластиковых кружок с глухим стуком встретились в центре круга. В этом жесте была вся их история – от беспечного знакомства двухлетней давности на Кипре до этой ночи, пахнущей ромом и грустью.
– Команда! – крикнул Паоло, и его голос сорвался.
– Команда! – подхватили остальные.
Этот последний закат над океаном стал не точкой, не концом, а скорее красивым многоточием в их общей истории. Завтра они сойдут на берег, их пути разойдутся, но каждый унесёт с собой частицу этого вечера, этого корабля и каждого, кто сидел рядом.
ГЛАВА 38. НОЧЬ НАКАНУНЕ РАССТАВАНИЯ
После тостов наступила тишина, но уже не тягостная, а мирная, созерцательная. Каждый ушёл в свои мысли, бродя по знакомой, исхоженной палубе в последний раз.
Они просидели на палубе до глубокой ночи, пока огни Каракаса не слились в одно сверкающее полотно, а звёзды не зажглись во всей своей тропической яркости. Они вспоминали смешные моменты, страшные мгновения, говорили о будущем, строили планы о новых встречах.
Лунная дорожка, холодная и мерцающая, легла на чёрные воды залива. Она вела от горизонта прямо к израненному борту «Кон-Тики», будто предлагая последний, прощальный путь. Сам катамаран, некогда белый и дерзкий, стоял у причала Каракаса понурый и обездвиженный. С него сняли паруса, словно лишили крыльев, а понтоны, хранившие его тёмную тайну, были исполосованы свежими швами после вскрытия – словно шрамы после тяжёлой операции. Воздух, ещё днём напоенный запахами мазута, специй и чужих голосов, к ночи очистился и стал прохладным, пахнущим океанскими просторами и цветущим олеандром где-то на берегу.
Александр и Таня оказались там, где раньше стояла палатка. Теперь здесь зияла пустота, открывая вид на огни города.
– Жаль, что всё заканчивается, – сказала Таня, кутая плечи в лёгкий палантин. Ночная нега Венесуэлы была обманчивой.
– Ты действительно так думаешь? – спросил Александр. – После всего, что было? После трупа, волны-убийцы, погони?
– Именно после всего этого, – она обернулась к нему. Её лицо в лунном свете было бледным и прекрасным. – Здесь, в этом океане, мы были… настоящими. Вся наша подленькая шелуха – ревность, амбиции, страх – утонула,
