венец, герр инспектор?
— Конечно, он собственность ордена.
Когда магистр выходил из кабинета, барон Виткович проводил реликвию, зажатую в его руке, жадным взглядом, наполненным сожалением. Тяжело, наверное, расставаться с мечтами о вечной жизни.
Ада кашлянула и решилась задать вопрос, который ее интересовал больше чудесных и одновременно опасных свойств реликвии:
— Как вам удавалось скрывать все? Замок полон слуг. Да и визиты знакомых предполагают общение.
— Не так сложно, как кажется. Большинство тех, кто меня знал, умерли от старости или болезней, — охотно объяснил барон Виткович. — Лет пятнадцать я уже слыву затворником среди местного общества. Поэтому никто не удивлялся, что я все реже принимаю гостей. Дети покинули меня еще до того, как я стал возвращать молодость. А с внучками можно и по телефону поговорить. Что касается слуг, тут было труднее. Но приглушенный свет, немного грима, объемный халат и колпак сделали свое дело. Конечно же, когда появился Радек, они не задались вопросом, почему ни разу не видели нас двоих одновременно. Им даже в голову не могло прийти, в чем тут дело.
— Такое чувство, что для тебя... вас это веселая игра, — заметил Каппони.
— Предлагаю остаться на «ты», раз уж мы теперь почти ровесники, — предложил барон. — Да, признаюсь, давно так не развлекался. Старость, господа, неприятна, некрасива и скучна.
— Несомненно, однако это естественный порядок вещей, — сказал Курт, смотря на Карела Витковича снисходительно, как на расшалившегося ребенка. — И он нам дан не просто так.
Тот только фыркнул, нисколько не убежденный.
— К тому же нам неизвестны все свойства артефакта, то есть венца Луки, — добавил Каппони. — В некоторых старинных волшебных вещах, кроме полезных сюрпризов, скрыты еще и неприятные. Поэтому я бы на твоем месте не жалел о потере реликвии. Кто знает, чем бы пришлось расплачиваться.
— Я постараюсь. Что мне еще остается? — с сожалением вздохнул барон Виткович.
Но Ада почему-то была уверена, что он уже размышляет над тем, как бы уговорить Луиджи Каппони и магистра западного ордена не хоронить венец Луки за множеством замков, а выдавать его, например, на время нуждающимся или сдавать в аренду. Но для начала ему придется умилостивить графа Пауля.
«Еще немного, и я начну понимать старого, точнее, уже молодого, хитреца и сочувствовать ему, — пронеслось у нее в голове. — А потом сама захочу повернуть жизнь вспять».
Когда Ада и Курт покинули бильярдную и направились к лестнице на второй этаж, позади скрипнула дверь и раздался громкий женский голос.
— Почему меня никто не встречает? — громогласно спросил он. — Где мама? Что вообще здесь происходит?
Ада повернулась и увидела женщину лет тридцати пяти с властными чертами лица, будто выточенными из камня. На ней было надето широкое свободное черное платье и маленький модный цилиндр с легкой вуалью. Одна рука лежала на объемном животе, другая держала несессер. Рядом стояла бледная и худая, как жердь, молодая девушка. Вероятно, камеристка или горничная.
Прежде чем Ада или Курт смогли что-то ответить, из гостиной вышел Гюнтер. Сначала он остановился, как вкопанный, а затем заулыбался, будто у него разболелись зубы, но он очень хочет это скрыть.
— Гризельда, дорогая, добро пожаловать. Мы ждали тебя завтра утром.
— Ты, как всегда, все перепутал. Утром будет Михаэль и дети, а я решила поддержать маму. В газетах пишут такие гадости. — Он покачала головой. — Проводи меня в комнату, хочу прилечь. Багаж у двери.
Ада и Курт, не сговариваясь, поспешили вверх по лестнице. Почти бегом преодолели длинный второй этаж, затем коридор, ведущий в пристройку, и остановились только у дверей, переводя дух.
— Ты заметил, какой у Гюнтера затравленный взгляд? — спросила Ада. — Наверное, он забыл, что ее нужно устроить, и комната не готова. Представляю, что его теперь ждет.
— Вот мы и узрели ту самую Гризельду, любимую дочь барона Лютера, — усмехнулся Курт. — За обедом нас все равно представят, хотим мы этого или нет.
— Может, извинимся и уедем раньше?
— Тогда нас представят завтра на похоронах.
Ада вздохнула и решила, что оттягивать неизбежное глупо.
Вечер они встретили уже дома в Санкт-Пельтене. Точнее, только Йозеф и Ада, Курт умчался в жандармерию по звонку комиссара. Похоже, что безобразный граф, что венгерский пэр еще доставят много хлопот.
— Не уверен, что так уж хочу попасть на ярмарку, — пожаловался пасынок, с аппетитом жуя блинчики с грушей. — Но Изольда меня не поддержит.
— Ты просто полон неприятных впечатлений, — сказала Ада. — Кстати, я так и не спросила Курта. Что не так с князем Готфридом? Почему он не ездит по гостям без сопровождения?
Йозеф помолчал прежде, чем ответить.
— Ты бы знала, как мне стыдно, что я заподозрил его в пьянстве. Еще тебя и дядю Курта ввел в заблуждение.
— Я тоже постаралась, — не стала лукавить Ада. — Неверно поняла магистра.
— На самом деле князь, — продолжил Йозеф, — как бы мягче выразиться, глуповат. И многие этим пользуются. То деньги выманят, то в карты обманут. Теперь вот на преступный сговор подбили. Изольда говорит, с возрастом все стало усугубляться. Я думаю, это или ранее старческое слабоумие, или результат близкородственных браков.
— Вот оно как. Оборотная сторона родовитости. И ты хочешь продолжить ухаживания?
Йозеф с обидой взглянул на нее.
— Я Изольде точно не родственник, — сказал он. — Ты же вышла за дядю Курта.
На последнее замечание Аде ответить было нечего. И она воздала должное блинчикам с грушей и ароматному чаю.
