Другая Эмили - Дин Кунц

Зрение затуманилось.

Лицо стало горячим и мокрым.

Он почувствовал вкус соли.

Он отвернулся от лестницы и вернулся в середину комнаты, стоя и глядя вверх на синий глаз. Не произнося ни слова вслух, он признался в своей вине и своих провалах — как уже часто делал прежде, — раскрыл глубину своей печали, умолял также о том, что его любовь к ней не умерла, и просил у неё прощения.

От одной лишь мании — к безумию. Придя сюда, он наверняка перешёл ту черту здравого смысла, по которой шёл, боясь потерять равновесие.

Но раз уж он здесь, он не мог уйти, пока не исследует камеру внизу. Этот ужас он заслужил — этот и больше, — и он всё ещё был достаточно мужчиной, чтобы не бежать от последствий собственного обмана.

Он положил фонарь, взял один из более мощных Tac Lights, достал из рюкзака отвёртку и снова подошёл к верхней ступени тайной лестницы.

Он опустился на колени на площадке, рассмотрел первую ступень и увидел, что она держится на четырёх шурупах — как описывал Ронни Джессап. Дэвид выкрутил шурупы и отложил их. Поднял свободную проступь, открыв пустоту.

В нише лежали два килограммовых брикета пластичной взрывчатки. Второй был подключён к первому, а первый — к стандартной электрической розетке с двумя параллельными щелевыми контактами (фаза и ноль), разделёнными меньшим заземляющим гнездом.

По словам Джессапа, зелёный провод заземления и белый нулевой провод были под напряжением, но прерыватель не позволял чёрному горячему проводу питать розетку. Первые две проступи были сделаны с достаточной податливостью, чтобы при наступании на них срабатывал прерыватель, розетка получала питание — и пластичная взрывчатка детонировала.

Если безумный Ронни не мог иметь свой тайный запас из четырнадцати хорошеньких девочек, он был полон решимости не дать никому другому разбудить их — и получать от них удовольствие. Два брикета, состоявшие из нитроцеллюлозы и нитроглицерина, не только разнесли бы любого незваного гостя, но и уничтожили бы весь дом и норы под ним.

Дэвид вынул провода из первого килограммового заряда, затем выдернул вилку из розетки. Он отнёс оба брикета в комнату мумификации и положил их на пол рядом с рюкзаком.

Пластичная взрывчатка за семь лет могла испортиться, могла даже стать нестабильной. Но Ронни Джессап был уверен, что она всё равно справится со своей задачей.

Дэвид вернулся к тайной лестнице, опустился на колени на площадке и положил деревянную проступь на место, закрепив её четырьмя шурупами. Это было не нужно. Он мог бы просто переступить через открытый первый шаг. Возвращать всё на место было лишь предлогом — чтобы потянуть время перед тем, как спускаться вниз, к мёртвым девушкам, и проводить инвентаризацию.

Ты разорванный человек, Дэйв. Тебя всего разорвало, тебе больно, и мне горько на это смотреть. У нас с тобой были проблемы с самоконтролем, это точно, лучше признаться. Никаких оправданий. Так и есть.

Следуя за лучом Tac Light, Дэвид спустился в нижнюю крипту.

74

Воздух здесь был не сырой, как он ожидал, а сухой, как в духовке, — и всё же холоднее, чем в комнате наверху. Вместо ожидаемого смрада разложения ноздри жгло едкое химическое амбре, хотя под ним таился густой, более органический запах, который мог бы показаться оскорбительным, если бы его не маскировали.

Вооружённый экскаватором-погрузчиком и другой строительной техникой, Ронни Джессап почти без отдыха работал в течение двух лет между смертью матери и похищением своей первой жертвы, достраивая к уже существовавшему подвалу семь верхних комнат и эту, нижнюю. У меня была мечта, — как-то сказал он Дэвиду, — и человек способен, чёрт возьми, почти на что угодно, если его мечта велика и он хочет её достаточно сильно. Эта камера была меньше той, что наверху, — примерно четырнадцать футов по стороне; потолок и стены из гипсокартона без единого шва были расписаны белыми и бледно-голубыми геометрическими узорами, похожими на рисунки в каком-то странном двухцветном калейдоскопе. Керамическая плитка пола лежала на бетонном основании не ровными квадратами, а тысячами крошечных фрагментов самых разных размеров и форм, складывая бело-голубые узоры; Дэвиду вспомнились фотографии вудуистских веве, нарисованных мукой, меловым порошком и голубой кукурузной крупой, и он задумался, не была ли это часть той магии, о которой Джессап грезил.

На каждой стене было по шесть катафалков — два восходящих ряда по три в каждом, всего восемнадцать, из них четырнадцать заняты. Останки были туго обмотаны бинтами — огромные коконы, в которых мёртвые женщины, сохранённые одержимым безумцем, ждали перерождения, хотя им никогда не вылупиться, как бабочкам, облачённым в ещё большую красоту.

Многослойные хлопчатобумажные повязки казались незапятнанными, словно то, что скрыто внутри, уцелело нетронутым. Но чему бы ни научился Джессап в искусстве мумификации, смерть нельзя отменить ни химикатами, ни мазями, ни кремами, ни эликсирами — не больше, чем электрическим разрядом.

Сумасшедший, злобный ублюдок сделал это — но без всякого осмысленного результата. Мягкоголосый, медоокий бог этого мрачного подземного царства не мог воскресить красоту — так же, как не мог её создать.

И всё же, когда луч Tac Light скользил по телам на катафалках, Дэвид вздрагивал, замечая какое-то движение в тенях, оставленных светом. Не раз он дёргался и резко уводил луч назад — к трупу, который миг назад высветил, — но каждый раз угроза оказывалась призраком, порождённым его воображением.

С явной тщательностью и выверенными росчерками на кромке каждого катафалка было выведено имя. Пока что, однако, Дэвид был слишком переполнен чувствами, чтобы подойти ближе и прочитать.

В центре комнаты стоял квадратный стол — четыре фута на четыре, — а на нём лежала коллекция личных вещей, очевидно принадлежавших этим четырнадцати жертвам, разложенных так, словно погибшие принесли свои маленькие сокровища в дар жестокому божеству этой области. Возможно, Джессап собирался украсить женщин после воскрешения так же, как они были украшены в своей первой жизни. Казалось, пыль в это царство не проникает: кольца, браслеты, ожерелья и броши всё ещё сверкали. Наручные часы, заколки для волос, золотые цепочки, щёлкающие бусы, шарфы.

И золотой медальон в форме сердца, инкрустированный редким красным бриллиантом.

При виде его у Дэвида перехватило дыхание. Хотя он