Другая Эмили - Дин Кунц

Когда он вернётся, скрытность уже не понадобится. Не нужно будет идти полями. Жуткая работа будет сделана. Он сможет идти по окружной дороге и, светя фонариком, добраться по грунтовке.

Косматое небо ослепило солнце. Некогда ровные, выстроенные поля заброшенного виноградника были и коричнево-серыми, и зелёными. Деревянистые лозы расползались, как размотанные катушки спиральной колючей проволоки. Топорщился голубой овёс. Ранняя горчица цвела жёлтым.

Склоны предгорий поначалу словно перекатывались у него под ногами — так, что он несколько раз качнулся и споткнулся, а стремянка стукалась о бок.

Но дело было не в земле и не в чувстве равновесия. Виновато было его состояние. Его мучили сомнения, и он спрашивал себя, не ошибся ли в оценке того, насколько далеко недавние события загнали его в область ненормального.

Он остановился, встревоженный учащённым дыханием и стуком крови в висках. В ушах гудел страшный звон, и сердце нелепо разгонялось — при том, что до цели было ещё далеко и пока ещё ничто не стояло на кону. Он попытался успокоиться.

Он был готов признать, что в последнее время крепко попал в хватку мании — той самой, которую когда-то изучал для романа и которую понимал как неестественную фиксацию на какой-то эмоции или ситуации, сопровождаемую меланхолией. Вина перед Эмили, не проходящая скорбь, внезапная надежда, которую принесла Мэддисон, глубокая тайна смерти, невозможность воскрешения — всё это вместе выбило его из душевного равновесия. Да, хорошо, мания. Мания приходит и уходит, как ураганный ветер; редко она калечит человека на всю жизнь. Но, прислушиваясь, как дыхание становится всё более быстрым и рваным, как сердце колотится о рёбра, он подумал и о безумии, и о помешательстве — и о разнице между ними. Безумие — это то, что безрассудно до последней степени; помешательство — то, что отчаянно до последней степени; и если человек сдаётся одному или другому, выхода может уже не быть.

Если его уносит от берега здравого смысла приливом помешательства, то есть одна вещь, которой можно пришвартоваться и остановить дрейф. Мэддисон. Кто бы она ни была, каково бы ни было объяснение её существования, он любил её так, как любил только одну женщину прежде, — и она в серьёзной беде. Он не смел подвести её так, как подвёл Эмили.

С северо-запада пришёл ветер, и застывший мир вокруг ожил: задрожала трава, хлёстнули лозы, несколько кормящихся птиц сорвались с земли и полетели к дальним деревьям на ночлег. Ветер был прохладным. Дэвид повернулся к нему лицом, делая медленные, глубокие вдохи, заставляя себя перебороть этот страх помешательства.

В Фолсоме, глядя Ронни Джессапу в глаза, Дэвид чувствовал, будто пристальный взгляд убийцы — это психический провод, по которому в него передаётся чужая сущность. Вероятно, шквал эмоций той встречи встряхнул его сильнее, чем он понимал, и довёл до этой минуты парализующего сомнения.

Мэддисон нуждалась в нём. В настоящем узле любви сомнению не было места, и ни подозрение, ни страх не могли его развязать. Он был лучше, чем десять лет назад. Он знал, что такое обязательство, и какова цена, когда его не держат.

Он успокоил сердце, дыхание. Вернул равновесие.

Он двинулся дальше по волнистой земле. В последнюю четверть часа света он поднялся на вершину холма и посмотрел вниз — на дом убийств.

72

Дэвид лежал, распластавшись на земле, разглядывая дом в бинокль, который достал из рюкзака. Никого у окон. Никакого движения — только ветер и всё, что он шевелил.

За горами Санта-Инез на западе, за завесой облаков, скрытое солнце клонилось к закату. Серый свод опускался ниже и гнался на юг, пока на северо-западе буря собирала силы.

В сгущающихся сумерках Дэвид понёс стремянку через луг, отвоёванный природой у руин старых виноградных рядов. Он устроился за густой массой горного пиериса, ярдах в двадцати от дома, и ждал там, пока ночь не установилась окончательно.

Когда минут через пятнадцать в доме так и не вспыхнул свет — а он и не ждал этого, — он отнёс стремянку на заднее крыльцо и поставил у двери.

Ему не хотелось выбивать окно и оставлять следы своего визита. Да и, возможно, в этом не было нужды. Он обошёл дом с западной стороны. В прошлую субботу, когда Улрик впустил его, Дэвид стоял в гостиной, прислушиваясь к месту, и заметил давно запущенное, плохо подогнанное окно. Годы дождей, просачивавшихся под нижнюю створку, сгноили подоконник и повредили пол под ним. Вряд ли такое перекошенное окно вообще могло запираться.

Так и было. Сопрягающиеся планки верхней и нижней створок так разошлись, что поворотная защёлка не могла войти в зацепление.

Ничего ценного для воров здесь не осталось, и у Улрика не было причин ставить систему безопасности. И всё же, поднимая нижнюю створку, Дэвид приготовился услышать сирену — но никакой тревоги не последовало. Он влез в гостиную, и ветер раздувал вокруг него сгнившие портьеры; потом он как мог опустил створку обратно.

Он стоял и слушал пустые комнаты. Ночь была безлунной, звёзды лежали под толстым слоем облачной ваты, так что окна едва угадывались — их обводило смутное призрачное свечение, похожее на едва заметный отсвет, который иногда ещё некоторое время держится на экране после выключенного телевизора. Казалось, здесь темнота скапливается гуще, чем где-либо ещё, — дистиллированная чернота, — но это было ложное ощущение, порождённое тем, что он знал о зловещей истории дома.

Из бокового кармана рюкзака он достал один из трёх фонарей. Прикрыв часть линзы двумя пальцами, он включил его. Комната проявилась в своей запомнившейся унылости, и он направился на кухню. Он занёс стремянку с крыльца и запер заднюю дверь.

Дверь в подвал, толщиной в два дюйма, стояла приоткрытой — так же, как и тогда, когда он был на экскурсии, за которую заплатил Улрику. Два ригельных замка были слепыми: заперев их, со стороны подвала открыть было нельзя.

Он хотел обыскать первый этаж и верхние комнаты, прежде чем спускаться в нижний мир, — чтобы убедиться, что у него за спиной никто не притаился. Но если бы кто-то сидел в засаде в доме, он должен был бы отреагировать на шум, который Дэвид устроил. Да и вообще, обыск занял бы слишком много времени и ещё сильнее истёр бы нервы, и без того натянутые до предела; чем скорее он выберется отсюда, тем лучше.

Ему