не смог придумать, эта как-то спонтанно возникла. В общем, мы начали общаться. Пришлось срочно продумывать мелочи, которые позволили бы мне походить на художника. Я купил несколько чужих картин, расставил их у себя в комнате, выделенной под «мастерскую», состряпал сайт-визитку. С настоящими авторами я, конечно, договорился, что они не будут поднимать вопрос об авторских правах. Я же не собирался отбирать их хлеб. Мне всего-то надо было сыграть спектакль для одного человека.
– Для Левшина.
– Да, для Костика. Он поверил, что я художник. Я, не раскрывая, кто я на самом деле, рассказал ему удобоваримую версию своей истории о том, как меня в детстве бросил отец, и потом бросали женщины. Оказалось, что с ним все происходило точно так же. В общем, сам того не желая, я расковырял его старую рану, и у Костика случился рецидив его психической болезни. Он снова впал в депрессию и попытался покончить с собой.
– То есть вот почему у него началось обострение. Клавдия Тимофеевна никак не могла взять в толк, что послужило спусковым механизмом, и врачи не знали тоже. А это, значит, был ты, – Иван Петрович вздохнул. – В смерти Мишки ты, может быть, и не виноват, но нутро у тебя все же гнилое. Я не ошибся.
– Ты видишь то, что хочешь видеть. – Головачев пожал плечами. – Я не желал, чтобы Костик заболел. Я хотел только, чтобы он каким-то образом вывел меня на тебя. Так и получилось. Он попал в больницу. Врачи порекомендовали сменить обстановку, и его мамаша кинулась за помощью к своему вечному спасителю – к моему отцу. А тот предложил им переехать в Излуки и жить по соседству с ним.
– Так вы узнали, что Иван Петрович в Излуках.
– Да, на такую удачу я даже не рассчитывал. Я сказал Костику, что хотел бы провести лето на пленэре, и будет неплохо, если бы мы жили по соседству. Он успел привязаться ко мне, поэтому с энтузиазмом воспринял эту идею. Я приехал в Излуки вслед за Левшиными, нашел подходящий дом и снял его. Здесь мне тоже пришлось изображать из себя художника. Во-первых, Клавдия Тимофеевна и Костик знали меня именно в этом качестве, а во-вторых, я быстро смекнул, что под этим предлогом смогу бывать в доме у своего отца. Когда это произошло в первый раз, я чуть не умер от волнения. Ведь я видел их впервые после долго перерыва. Отца, Марианну, а еще ее мужа и дочку. По злой иронии судьбы, Илья ради Марианны тоже бросил первую семью, жену и сына. История повторялась. И меня такое совпадение заставило задуматься. Я хотел признаться, кто я, войти в семью, начать новую жизнь. Но то, что Марианна снова стала причиной несчастья другого мальчика, остановило меня. Я понял, что не готов ее простить.
– И поэтому ты украл Лизу, подонок? – Гуляев сорвался на крик. – Решил отомстить и Марианне, и мне. Знал же, что мы все души не чаем в девочке. А заодно еще и деньжонок срубить, да? Месть местью, а сто тысяч долларов не лишние?
– Ты о чем? – уставился на отца Головачев. – Ты что, считаешь, что это я похитил Лизу? И это я держал ее в лесу, пока вымогал деньги? И забрал их сегодня под шумок из магазина? Прямо из-под носа у Надежды?!
– Признаться, я тоже так считаю, – жестко сказал Евгений Макаров. Время сантиментов кончилось. С сегодняшнего утра у него в производстве числилось еще и нераскрытое убийство. – А еще я считаю, что это вы убили Константина Левшина.
Головачев отшатнулся, как будто увидел змею.
– Что? Костик убит? Кем? Когда? За что?
– А то вы не знаете? Об этом тоже с утра гудят все Излуки. А что касается вопроса «за что?», то Левшин догадался, где прячут Лизу. По какой-то причине он не мог выдать преступника. Хотя почему по какой-то. Он не мог выдать вас, испытывая к вам дружеские чувства, но и девочку жалел, тем более внучку Ивана Петровича, к которому он относился хорошо. Поэтому он дважды попытался намекнуть Екатерине Ильинской на то место, где Лизу можно найти. Кстати, благодаря ему и его подсказке мы ее и обнаружили.
– Господи, а Катя-то тут при чем? – Головачев провел ладонью по лбу.
Вид у него стал какой-то измученный, почти больной.
– Притом, что вы и ее пытались убить. Трижды. Объясните, кстати, за что? Что такого было в том рецепте, который вы украли из ее комнаты? Карточку фитнес-клуба вы потом подбросили в магазин, чтобы перевести подозрения на Тимофея Бортникова, но все же зачем такие сложности?
– Послушайте, – медленно проговорил художник. – Я знаю, что вы не поверите ни одному моему слову. Но я ничего этого не делал. Я не нападал на Катю, она мне понравилась. Я пытался ухаживать за ней, потому что вдруг поверил, что это именно та женщина, с которой я могу быть счастлив.
– Она видела кастрюлю с кашей у вас на плите. Вы варили ее, чтобы накормить Лизу?
– Боже мой, какие глупости. Я сам всегда ем кашу на ужин. Это полезно, а я слежу за своим здоровьем. Стараюсь правильно питаться. – Он снова потер лоб, словно у него невыносимо болела голова. – Папа…
Гуляев дернулся, как будто на него плеснули кислотой. Слышать это обращение из уст человека, подозреваемого в его несчастьях, ему было невыносимо.
– Папа… Послушай… Много лет назад ты уже совершил одну непоправимую ошибку. Ты тогда решил, что я виноват в смерти Мишки. Боже мой, только представить, что я могу убить ребенка… Если бы ты тогда хотя бы со мной поговорил, мы не провели бы двадцать с лишним лет вдалеке друг от друга. Все было бы иначе, вообще все. Но сейчас… Сейчас ты повторяешь ту страшную ошибку, папа. Не делай этого. Я не похищал Лизу, не требовал с тебя выкуп, не нападал на Катю и не убивал Костика. Папа, услышь меня! Хотя бы сейчас. Поверь, я ничего этого не делал.
На этих словах Василий Васильевич Головачев сел на пол, закрыл лицо руками и заплакал. Громко, отчаянно, навзрыд, как плачут только дети. Гуляев и Макаров молча смотрели на него.
* * *
Тимофей с Верой возвращались в Излуки. Оба молчали. Вера сосредоточенно смотрела на дорогу, а он в окно, за которым сначала мелькали серые невзрачные дома, отчего-то щедро украшенные муралами. Те выглядели дешево и пошло, совершенно не украшая город, а наоборот, словно стирая его старинную идентичность.
Центральные улицы перекопали, на
