удивился визиту его дочери и ничем не смог ей помочь. Через четыре года после исчезновения капитана, когда она уже перебралась в Лондон, через объявление в «Таймс» неизвестный попросил Мэри Морстен «указать ее адрес в ее же интересах». Поколебавшись, она откликнулась на этот в высшей степени странный запрос, и через пару дней к ней пришла посылка. Открыв маленькую коробочку, она обнаружила в ней крупную жемчужину исключительно высокого качества и редкой чистоты. В приложенной краткой записке сообщалось, что причина такой анонимной щедрости состоит в единственном намерении исправить допущенную однажды в ее отношении несправедливость. С тех пор в течение шести лет в один и тот же день в году она неизменно получала точно такую же посылку. А сегодня, восьмого октября, ранним утром ей доставили письмо с предложением нынешним вечером, захватив с собой пару надежных людей, ожидать возле театра «Лицеум» дальнейшего развития этой непонятной истории с исчерпывающими разъяснениями. Единственное, но категоричное условие состояло в том, чтобы эти сопровождающие люди не служили в полиции.
Поэтому мисс Морстен и пожаловала к нам с просьбой составить ей компанию на предстоящий вечер. Холмс пообещал, что мы беремся ее сопровождать и, при необходимости, защитить в этом непредсказуемом приключении. Договорившись встретиться с нами возле театра вечером в шесть часов, немного приободрившаяся девушка покинула нас. Холмс с довольным видом принялся расхаживать по комнате. Дело его явно заинтересовало. Я же вспомнил, как странно он обращался с клиенткой с самого начала нашей беседы и как вследствие этого ее замкнутое лицо чуть оживилось подобием вежливого интереса к моей персоне. Снедаемый любопытством, я поинтересовался причинами такого его поведения.
– Как бы мне ни было лестно ваше внимание, Ватсон, в данном случае ему стоило бы сосредоточиться на другом объекте, – Холмс подошел вплотную и остановился, нависнув над моим креслом и вынудив меня задрать к нему лицо почти вертикально вверх, как поступал всякий раз, когда хотел донести до меня нечто особенно важное. – В гораздо большей степени вас должно было заинтересовать поведение мисс Морстен.
– Вот как? – удивился я. – Это почему же?
– Дело в том, что ваша мужественная наружность пробудила в ней настроения, в коих ей пока еще предстоит разобраться. Если ей это удастся сделать не слишком разборчиво, у нас есть шанс зародить в ней то самое чувство, что подталкивает мужчин и женщин соединяться в союзы.
– Откуда вам такое может быть известно? – спросил я с равнодушным сомнением, дабы он ощутил, что недоверие мое таково, что я непременно взялся бы горячо оспаривать его точку зрения, если бы мне не была настолько безынтересна эта тема. Чтобы у него не осталось ни малейших сомнений на сей счет, я вскочил с кресла и быстро проследовал к окну, где принялся пристально рассматривать вывеску булочника, беззаботно насвистывая при этом первый пришедший в голову мотивчик. – Несомненно, вы заблуждаетесь, Холмс.
– Надеюсь, что нет, – ответил Холмс. – А известно мне потому, что я сам приложил к этому определенные усилия.
– Это я заметил, – проворчал я с подчеркнутым неудовольствием, прервав ради этого свист.
– Похвально, что хоть в этом вы проявили наблюдательность. Тем более было бы досадно признать, что они потрачены впустую.
– Если вы признаете сами, что мне так свойственна мужественность, неужели мисс Морстен не способна разобраться в этом без вашего настойчивого участия? – воскликнул я.
– Я ни в коем случае не утверждаю, что она лишена способности к самостоятельным суждениям. Но я признаю также, что без соответствующей опеки ваша мужественность целую вечность топталась бы на месте, тогда как время дорого. Не беспокойтесь, я лишь ненавязчиво приоткрыл завесу над скрытыми кладезями вашей немногословной натуры. Для чего беззастенчиво воспользовался невесть откуда возникшим слухом о том, что вы по профессии доктор. Кстати, вы мне никогда не рассказывали, каким образом к вам прицепилось это прозвище.
– Так меня прозвали еще друзья в молодости.
– Из уважения?
– Думаю, да. Они восхищались моим упорством в стремлении к цели.
– А стремление…
– Стать врачом, конечно. Много раз я пытался поступить на медицинский факультет.
– М-да, действительно похвально. На чем же вы срезались?
– По-разному бывало. Такое ощущение, что сама удача была против меня.
– Наверное, химия? Ужасно запутанная штука, не могу не признать. Я до сих пор так и не приблизился к разгадке тайны бисульфата бария. Но не будем о прошлом, тем более печальном.
– Вы сказали, Холмс, что использовали мое прозвище в разговоре с мисс Морстен. Надеюсь, это не выглядело слишком уж нахально?
– Ни в коем случае! Конечно, я добивался вполне конкретной цели – заразить ее, уж извините, доктор, за такой антисанитарный глагол, интересом к вам. Но не подумайте, я был крайне деликатен. Я решил, что, раз уж молва присвоила вам это звание, будет нелишним, с одной стороны, подчеркнуть, что вы на этом поприще добились безусловного успеха, а с другой – тут же дать ответ на вполне закономерный вопрос, почему столь блестящий эскулап ныне не практикует. И вот что я придумал. Сразу оговорюсь. Вам, конечно, известно, что со своим железным здоровьем я никогда не имел дела с врачами и вообще никогда не интересовался медициной, а потому знания у меня в этой области самые поверхностные и бессистемные. Так что прошу меня извинить, если я воспользовался непроверенными фактами, где-то когда-то услышанными мимоходом.
Примерно с этого момента меня начало охватывать нехорошее предчувствие, которое только усилилось с его следующим вопросом.
– Вы, кстати, знаете, что значит «поставить градусник»?
– То есть как? – опешил я.
– Ну, что заключается в этом выражении? Я-то, признаться, не имею ни малейшего понятия, но оно очень вовремя мне вспомнилось, потому что натолкнуло на идею. Я сказал мисс Морстен – по секрету, конечно! – что вы настолько ловко научились это делать, что даже самые престарелые ваши пациенты, вокруг которых, плотоядно облизываясь, реяли местные гробовщики, заметно свежели и, отменив встречу с нотариусом насчет последних приготовлений и отослав назад священника, отправлялись в магазин подбирать себе клюшку для гольфа.
– Боже мой!
– Слушайте дальше. – Сосредоточенность на ходе собственных мыслей позволяла Холмсу пропускать мимо ушей такие мелочи, как моя малодушная реакция. – Упавшая до нуля смертность в кварталах, где вы практиковали, привела тамошние похоронные агентства в панику, и они, используя все свои связи, вынудили муниципалитет законодательно лишить вас лицензии. Вот такая вышла благородная и вместе с тем трагичная история, придающая вам особый шарм мученика, претерпевшего невзгоды за свое человеколюбие. Не знаю, что женщинам больше по душе – пострадавшие герои или героические страдальцы, – но, несомненно, к обеим этим категориям у них имеется явная слабость, так
