Копам следует знать…
– А-а, да.
Мне в голову вдруг приходит неожиданная мысль, и я отнимаю руки от лица.
– Габриэль, ты тоже их видел?
Он молча хмурится.
– Ну, ночью. Когда я вернулась в номер, тебя не было. Ты ведь выходил на улицу? Слышал их разговор?
Габриэль мрачнеет, и я знаю, что он ответит.
– Ну да, слышал. Кое-что. Совсем немного. Похоже, они ругались. – Сейчас скажет: но… – Но я шел в другую сторону, к зоне отдыха. – Он опускает глаза и слегка краснеет. – Не хотел встревать. Не хотел и не мог. Я всегда стараюсь избегать конфликтов. – Габриэль снова разглаживает помятую Уильямом Бреннером футболку. – Ну, если есть такая возможность.
Я представляю, как это было: сонный Габриэль в спортивных штанах выходит в темноту, услышав на улице голоса. Понимает, что может попасть в эпицентр ссоры между супругами, и его решимость вмешаться мигом улетучивается. Таким я знаю его с детства: оставшись один, он всегда немного теряется. Габриэль смел и способен на многое, но ему требуется поддержка.
Он поднимает на меня взгляд, покусывая губы.
– Жаль, что я не придал происходящему особого значения. Неверное, я мог бы… даже не знаю. – Сглотнув ком в горле, Габриэль продолжает: – Сабрина… мы…
Сверкнув глазами, он отворачивается к окну.
Хм. Что он хотел сказать?
Сабрина, мы?..
Мы… могли что-то сделать?
Мы… могли ее спасти?
Или все-таки мы с Сабриной?
Они общались лишь раз – это был наш четвертый день в «Аре». Мы шли из бассейна в номер, и Габриэль на ходу случайно толкнул Сабрину – или она на него наткнулась. Они остановились, принесли друг другу извинения. Вполне доброжелательно, без всякого вызова. Отчетливо помню, как Сабрина поднесла руку к голове, поправила заколку в виде бабочки и улыбнулась Габриэлю. Нет-нет, это я виновата…
Габриэль потирает переносицу и спрашивает:
– Как думаешь, что произошло?
Я пожимаю плечами.
– Они поссорились, Уильям ее оттолкнул. Или чем-то ударил.
Некоторое время мы молчим.
Даже меня проняло, когда я первый раз увидела чету Бреннеров. Сразу я Уильяма не узнала, поняла чуть позже, кто это такие. А в момент их приезда впечатление было именно таким, какое они и пытались создать: будто смотришь первые кадры красивого фильма. Рев машины, на которой Уильям лихо подлетел к отелю, кипучая энергия, подчинившая себе гостей «Ары», уставившихся на элегантное красное купе спортивной модели, сияние лакового покрытия.
Уильям в белом льняном костюме вышел из броского яркого автомобиля, напоминающего корпус электрогитары, и небрежно бросил ключи служащему отеля. Сабрина выбралась с пассажирского места, сверкнув темными линзами очков в изумрудно-зеленой оправе, непроницаемыми, словно ослепший экран телевизора.
Уже через несколько часов наблюдения за парой я сделала вывод: вряд ли их ждет безоблачное будущее. Но… жестокое убийство?
Нет, разумеется, нельзя сбрасывать со счетов и другую возможность – несчастный случай. Чисто технически вполне возможно.
Вот только я видела, как лежала Сабрина: лицом вниз, с проломленным затылком.
Габриэль массирует виски. Наверное, тоже обдумывает разные версии произошедшего, отбрасывая их одну за другой.
Если предположить, что Сабрина упала, то, скорее всего, пробила бы лоб или висок. В любом случае разбитая часть головы была бы обращена к земле, когда несчастную обнаружили служащие отеля.
Впрочем, как знать? Допустим, Сабрина падает, пробивает голову о камень, но перед смертью совершает еще несколько движений. Могла ли она проползти несколько футов, пытаясь позвать на помощь, а уж потом потерять сознание?
Ни в коем случае.
Откуда у меня такая уверенность?
Был в этой сцене один нюанс, который я сперва никак не могла для себя сформулировать.
Кровь.
Если Сабрина двигалась бы после падения, за ней тянулся бы кровавый след. Наверняка она попыталась бы зажать рану, и от ее ладоней на песчанике остались бы отпечатки. Ничего подобного я не заметила и в своих ощущениях вполне уверена. Если ночью ты следила за женщиной, а с утра вдруг видишь ее мертвой, в память врезаются мельчайшие подробности.
Следовательно, остается единственный сценарий: на Сабрину напали, ударили ее тяжелым предметом либо с силой приложили затылком о камень.
По спине у меня бегут мурашки. Вот-вот приедет полиция – детективы, инспекторы, уж не знаю кто.
Я встаю с кровати.
– Хочешь выйти? – спрашивает Габриэль.
– Невмоготу сидеть.
Я не кривлю душой – действительно не нахожу себе места.
После смерти Энни я усвоила одну истину: если люди зацикливаются на первой версии произошедшего, переубедить их практически невозможно. Все знали основные подробности: до смерти Энни успела позавтракать, и у нее обнаружили перелом подъязычной кости, а такое происходит в результате удушения. Естественно, родилась гипотеза: Габриэль проснулся, задушил Энни и бросил ее тело в реку в национальном парке в восьми милях от дома. К тому времени, когда полиция сняла с Габриэля подозрения, поскольку против него не имелось ни одной улики, было уже поздно. История укоренилась в сознании публики.
– Немного погуляю, только переоденусь.
Габриэль бросает взгляд на мои эластичные шортики – из-за них он меня дразнил, когда я надела их в первый вечер в отеле. «Собралась в “Сатриале”?» – пошутил брат, намекая на сериал, который мне нравится[5]. Мы рассмеялись, и на секунду показалось, что все снова легко и просто. Это было четыре дня назад, в другой жизни.
Ступив на замощенную плиткой из песчаника дорожку, я спотыкаюсь и подворачиваю щиколотку.
– Черт возьми!
Успеваю опереться ладонью о землю и оборачиваюсь. Ага, вот в чем дело: по плитке проходит тонкая, почти незаметная трещинка, и все же я о нее запнулась. Так же происходит с памятью – достаточно самого незначительного повода, чтобы ее пробудить. Например, стоя в очереди на кассу в супермаркете, вдруг мысленно передергиваешься, вспомнив неудачную фразу в каком-то старом разговоре. Теперь же меня возвращает без малого на девять лет назад, когда Габриэль сидел в кухне своего опустевшего дома.
Энни пропала. Несколько дней, пока ее искали (и в конце концов нашли мертвой), я то и дело наведывалась к Габриэлю. Помню, что свет всегда горел в той комнате, где мы сидели, а весь остальной дом был погружен в темноту.
– Ужасно видеть, как тебя травят, – сказала я.
Он вздохнул.
Говорила я не о полиции. В какой-то момент, завидев моего брата, соседи начали переходить на другую сторону улицы, лишь бы избежать встречи. Однажды мы подошли к банкомату снять наличные, и две женщины обменялись за нашей спиной многозначительными взглядами.
Габриэль не возражал, когда его дергала полиция, высказался лишь после третьего допроса, а до того сотрудничал и ничего не скрывал.
– Что делать, – пожал плечами он. – Их можно понять.
Отхлебнул
