глоток чая из ромашки, который я заварила, отставил бокал в сторону и больше к нему не притронулся.
– В первую очередь всегда думают на супруга.
Габриэль сделал странный жест, словно не мог найти подходящих слов и пытался выудить их из воздуха.
– Остается надеяться, что…
Я молча ждала продолжения.
На что он надеялся?
В том-то вся и соль: у тебя пропадает жена, а ты из всех возможных реакций находишь в себе силы лишь сидеть и надеяться на лучшее.
Невероятно пассивное поведение могло говорить о том, что Габриэль точно знал: ничего уже не поправишь. Будто заранее ожидал трагедии.
Мы спокойно рассуждали о возможном убийстве или похищении, и я отчаянно себя за это ненавидела, однако корни подобного поведения крылись в нашем детстве.
Глава 7
Единственный город, что мы знали, Гудзон-Вэлли
Двадцать три года назад
Появление в моей жизни Габриэля совпало с одной довольно дикой речью Эмиля. Произошло это через два года после теста.
Эмиль был человеком занятым. Писал книги, проводил семинары, однако каждое утро находил время для обращения к детям.
Называл он эти утренние собрания лекциями. Пропускать их не разрешалось никому, кроме матерей, занимающихся с грудными младенцами. Лекции обычно проходили после завтрака в помещении, напоминающем средневековую университетскую аудиторию. Потом я узнала, что под нее приспособили старинную католическую часовню.
Мир Эмиля, который он, с его слов, для нас создал, когда-то был небольшой школой-интернатом максимум на двести учеников. После краха фондового рынка в восемьдесят седьмом, когда катастрофически сократился объем пожертвований и, соответственно, количество учащихся, арендодатель изъял у интерната свою собственность. Эмиль к тому времени находился в Штатах уже пять лет и жил неподалеку, в Покипси. У него имелся бизнес по торговле компьютерным оборудованием, который он сам называл стартапом, а правительство – многоуровневой маркетинговой компанией. Эмиль взял интернат с землей в аренду, после этого все и началось.
Я родилась в девяностом, когда Эмиль уже отказался от компьютеров, а вместе с ними и от современного образа жизни – отверг его как понятие, однако интернат освобождать не спешил. Как выяснилось, арендную плату он вносить перестал, но зарегистрировал свою организацию как религиозную, и после событий в Уэйко[6] оказалось, что изгнать его с этой земли невероятно сложно.
Так и возник «рай», в котором я появилась на свет, где каждое утро начиналось с лекции.
Однажды, когда Эмиль готовился произнести очередную речь, справа от меня сел мальчик. Мы с ним никогда особо не общались – так, порой перекидывались парой слов о жизни в коммуне. Мы не дружили и толком друг друга не знали. Мальчик как мальчик, я выделяла его только из-за цвета глаз. Они у него были разные: правый – голубой, левый – карий.
В тот день он сидел ко мне левым боком. Боковым зрением я видела лишь силуэт мальчика, копну белокурых волос и пестрый свитер ручной вязки – мы все такие носили. Между нами устроилась Эдвина, четырнадцатилетняя девочка, крепкая и очень набожная. В ее душе пылал неугасимый огонь истинной веры. Серьезная Эдвина разделяла нас с мальчиком, словно стена.
Эмиль, встав за кафедрой, вещал о важности самоанализа. Никаких ряс или сутан, как в настоящей церкви, он не носил, предпочитая штаны цвета хаки и джемперы с треугольным вырезом. О его принадлежности к лучшему миру говорил лишь плетеный браслет на левом запястье. Такой же имелся у каждого из нас; по мере того как мы развивались в правильном направлении, браслеты меняли на более широкие и яркие. Конечно, самый яркий носил сам Эмиль – желтый, как подсолнух, шире обычного ремешка для часов. У меня был тоненький, грязновато-белый, как и у всех детей моего возраста.
– Вам следует безоговорочно принимать истину внутри себя и действовать в соответствии с ней. Это не всегда приятно, – говорил Эмиль, поглядывая на нас поверх очков для чтения, – но необходимо. В противном случае вы будете не более чем…
Я заинтересованно подняла голову. Кем мы будем?
– Вы будете…
Эмиль откашлялся и посмотрел на свои руки, как будто забыл шпаргалку.
Это было нечто новенькое. Он никогда не сбивался. Всегда знал, что и как сказать.
Мальчик справа слегка заерзал на стуле.
Эмиль все не мог подобрать слов. Я стеснялась наблюдать за ним в столь неловкой ситуации. Надо же, забыть текст посередине фразы… Я опустила глаза в пол, а потом покосилась на мальчика.
Тот тоже сидел, наклонив голову и сжав губы в прямую линию.
Когда я с ужасом поняла, что он едва сдерживает смех, Эмиль продолжил свою мысль:
– Если вы не научитесь заглядывать в свою душу, то уподобитесь курице, которая способна бегать без головы.
Курица, бегающая без головы… Это сравнение заставило аудиторию задуматься, а мальчик, прижав ладонь ко рту, все же не сдержался и громко прыснул – так, что по залу прокатилось эхо.
Эмиль, дошедший до середины следующего пассажа – Одним словом, будьте сознательны: посмотрев на человека, задайте себе вопрос… – снова замолчал и дернул головой, словно получив пощечину.
Посмеяться над Эмилем? Кощунство!
Однако мальчик уже не мог остановиться. Упершись руками в спинку стоящего перед ним стула, он трясся от беззвучного хохота.
Увы, ему удалось заразить и меня. Смешинка зародилась глубоко в животе и, постепенно поднимаясь, добралась до горла, несмотря на мысленные сигналы.
Не смейся, не смейся, не смейся… делай что хочешь, но только, пожалуйста…
Я тихонько, едва слышно захихикала с закрытым ртом, а затем и во весь голос. Плотину прорвало, и мой смех вызывающе зазвенел в аудитории.
Мальчик справа тоже плюнул на приличия и перестал крепиться. Несколько ужасных секунд мы невольно подзадоривали друг друга.
С одной стороны – невообразимая дерзость, с другой… Господи, какое блаженство!
Наш поступок был чистым самоубийством.
Мальчик явно знал, чем рискует, я, естественно, тоже. Мои воспоминания о том периоде жизни пронизаны памятью тела о синяках, царапинах и прочих травмах. Одно заживало, другое появлялось. Удары и тычки стали делом настолько обычным, что я их уже не замечала.
Меня схватили за руку и сдернули со стула с такой силой, что в правом плече хрустнуло и его прострелило острой болью. Мальчика потащили вслед за мной.
Эмиль все стоял за кафедрой, и солнце играло на его светлых волосах, а вокруг головы – клянусь! – в тот миг образовался самый настоящий нимб.
Нас проволокли к столовой через весь двор, мимо спальных корпусов и общего душа, до конца служебной зоны. Открылась дверь, и нас втолкнули в темноту.
Позже,
