момент не знаю, а вообще он живет на Бейкер-стрит.
– То есть как? – опешил шеф. – Рядом с…?
– В той же квартире.
– Что за черт! – выругался Бартнелл. – Холмс прячет его у себя? Чтобы сорвать наш…
– Не сказать чтобы так уж прячет. Но время от времени старается приглядывать за ним. И миссис Хадсон тоже. Холмс даже придумал ему имя. Милый Ватсон, так он зовет его. Хотя вообще-то это доктор Уотсон.
– Вы соображаете, что говорите! – взорвался шеф. – Доктор Уотсон – кто угодно, только не убийца.
– Разумеется, нет. Чтобы пулять отравленными колючками, следует для начала научиться хотя бы твердо ходить по земле, а этот простофиля, по собственному признанию, той ночью не один раз угодил в канаву. Я только хочу сказать, что мелкий след на краю лужи оставлен его ступней. Я бы сам не поверил, если б не увидел эту ногу.
– Как вы могли ее увидеть?
– Он сидел разутый.
– Где?
– У себя дома. Парил ноги в горячей воде. Не знаю, может, у него в роду случались андаманцы, не мне судить, но след, оставленный в кабинете Шолто, совершенно точно принадлежит ему.
– Но след-то был от босой ступни! Какими бы ногами ни располагал доктор Уотсон, он имеет привычку обувать их, если вы не заметили.
– Он разулся.
– Я помню, вы говорили. Не надо мне рассказывать, как парят ноги.
– Да нет же! Он разулся возле той лужи в ночь, когда они обнаружили труп.
– Зачем? – оторопел суперинтендант.
– По счастью, нет необходимости искать ответ на этот вопрос. Чтобы понять такое, надо быть доктором Уотсоном. Достаточно того, что он подтвердил: так и было.
– Но если так, значит, никакого дикаря не было? Что же получается?..
– Что Смоллу никто не помогал влезть наверх. А калеке проделать это самостоятельно…
– Я понял, – подхватывает суперинтендант. – Тогда-то вы и начали искать эту деревяшку? Действительно, вы оказались правы.
– Я прав во многом и практически всегда, но вы сейчас о чем?
– О том, что мы в большом долгу перед доктором Уотсоном.
– Ах вот как! – При всем желании высмотреть иронию на лице Бартнелла я вынужден теряться в догадках по поводу последнего изречения. Что и говорить, шеф отнюдь не прост.
Следующий акт совсем короткий и полностью заключен в информации, дожидающейся на моем столе. Доктор Сэйбр закончил свою экспертизу. О чилибухе ни слова. В колючках только стрихнин. Собственно, с тем, что у нас есть на сегодня, это понятно и так.
Наступает время заключительных шагов. Как мы и условились, Симмондс дожидается, оставив свой кэб на набережной Виктории ярдов за двести от здания Ярда. Я подхожу и заглядываю в него. Сержант не один. Уже хорошо – не привезет он зазря того, кто ничего не заметил или сомневается. Сержант подтверждает: свидетелю есть что сказать. Крупный мужчина смотрит на меня выжидающе.
– Реджинальд Тэйлор?
– Он самый.
– Вы подтверждаете показания миссис Смит о том, что помогали ее мужу на берегу, когда к вам подошел неизвестный?
– Да, я уже рассказал сержанту.
– Седьмого числа?
– Точно.
– Сможете опознать?
– Думаю, да.
– Тогда поехали.
– Куда?
– В Дартфорд.
Крупный мужчина вылезает, и мы пересаживаемся ко мне. Симмондс уже отвязал лошадь и влез на козлы. Его кэб срывается раньше нашего и устремляется на восток. Сержант исполнен азартом. На его долю выпало самое интересное и ответственное.
Трогаемся. Попутчик неразговорчив, и поездка проходит в тишине.
Семь часов вечера. В приходском морге Дартфорда уже совсем темно. Я прошу добавить свечей, чтобы получше осветить лежащее на столе тело. Сторож недоумевает. После Джонса это уже второй визит из департамента за сегодня.
– Да, это он.
– Вы уверены, что не ошибаетесь? Не спешите. Тело пробыло в воде несколько дней.
Нет, он не сомневается. И сам убеждает меня. Достаточно посмотреть на эту дубленую рожу. Такое не забудешь. В самом деле, признаю я, внешность и впрямь в чем-то выдающаяся. Особенно выдалась челюсть, тяжелая, выступающая вперед.
По дороге назад, когда мы проезжаем по Дьюк-Стрит-Хилл неподалеку от Лондонского моста, я приношу извинения Тэйлору – дальше я сверну к Суррею, так что ему придется сойти здесь.
Осталось последнее на сегодня. Венец всего замысла – охота. Тот тип, что лежал на столе, не иначе как клюнул на наживку. Другого и быть не могло. Моя приманка не хуже и тоже должна сработать. С удивлением ловлю себя на открытии, что за всё время, что занимаюсь этим делом, мне впервые удастся добраться до места, где случились все ключевые события и где из жадности было нагорожено столько лжи и злобного коварства. Что и определило судьбы всех участников этой истории – от капитана Морстена до последнего члена малопривлекательной семейки Шолто. Я еду в Норвуд. В Пондишери-Лодж.
Глава двадцать пятая, в которой доктор пренебрегает здоровьем
Из дневника доктора Уотсона
Вынуждены отметить отдельно, что для нас, составителей данной публикации, неожиданным неудобством явилось то, что с некоторого времени, а именно сразу же после гонки на Темзе, записи доктора лишились привязки ко времени: он перестал указывать даты в своем дневнике. Неизвестно, явилось ли тому виной его потрясение от неудачной погони или его набравшая ход влюбленность, но, сопоставляя эти записи с аналогичными эпизодами из дневника инспектора, мы пришли к поразительному выводу. Фрагмент, составивший данную главу, судя по всему, относится к пятнадцатому октября, поскольку на эту дату ссылается инспектор, чей взгляд на те же события представлен в предыдущей главе. Погоня «Алерта» за «Авророй», и в этом оба автора единодушны, имела место одиннадцатого. Таким образом, в период с двенадцатого по четырнадцатое октября, то есть в трехдневный срок (вынуждены мы пояснить на случай, если вдруг кто-то подумал, что здесь допущена опечатка), сумели уместиться все визиты доктора в Лоуэр-Камберуэлл, включая его дебют в роли героического рассказчика, составление и ведение бюллетеня душевного состояния мисс Морстен, частичную потерю массы тела и ее восстановление с приростом, наблюдение за таинственным домом, его штурм с последующей разгадкой тайны Желтого Лица, расторжение контракта на оказание услуг по поиску сокровищ в ларце и, наконец, финальные объяснения с возлюбленной и лучшим другом. Как такое может быть, непонятно, тем более что из слов доктора складывается ощущение, что все эти переживания он стойко сносил достаточно длительное время. Единственное более-менее реалистичное, на наш взгляд, объяснение этого противоречия заключается в гипотезе, которая в последнее время приобрела черты теории, подкрепленной научными доводами. Суть ее в том, что влюбленные живут в ином временном измерении, нежели обычные смертные, то есть время течет для них по-другому.
