С другой стороны, наиболее известный постулат этой теории «влюбленные часов не наблюдают» описывает этот феномен противоположно тому, что приключилось с доктором. Согласно такому восприятию час времени нормального человека пролетает для охваченного любовью за секунду, то есть время влюбленных не расширяется, а, наоборот, сжимается по сравнению с нашим. Таким образом, на все те события, что перечислены выше, доктору было отведено не три дня, а время в три тысячи шестьсот раз меньшее, что, соответственно, еще более усложнило его задачу. И нашу, если понимать под нею необходимость как-то устранить это то ли ментальное, то ли мистическое препятствие. Возможно, теория о временных измерениях приняла (надеемся, временно) неверное направление и наша публикация поспособствует ее пересмотру. – Примеч. ред. газеты «Финчли-ньюс».
Наступление настоящей игры, той самой, что предрек Холмс при нашем последнем разговоре, случилось на следующий же день и выразилось довольно неожиданным образом. Ход последовал от игрока, поклявшегося как-то, что отныне с нами он никогда не сядет за один карточный стол, не станет удить в том же пруду и что наши с ним мячики ни за что не встретятся возле лунки на грине. В итоге Лестрейд, столь своеобразно выразивший когда-то свое презрение, не просто напомнил о себе, что по-человечески было бы понятно. Нет, это был явный ход навстречу. Инспектор настолько нуждался в помощи, что ему пришлось попросить мира в манере, не оставляющей шансов толковать сие унижение хоть сколько-нибудь оправдательно. Причем удовольствие принимать заискивающую петицию выпало не Холмсу, а лично мне.
Последние новости позволили моему другу сделать вывод о том, что сокровища не покидали Англию, и он с удесятеренным рвением устремился отыскивать оставшуюся половину. Разумеется, полиции самым глупым образом повезло, но формально в данный момент они выглядят победителями, коль ларец у них. Так что счет должен сравняться, и найти остальные сокровища теперь для Холмса дело чести. Я же, к своему сожалению, не сумел составить ему общество. Неудобство скрюченной статичной позы наблюдателя вкупе с сыростью дней, посвященных загадке Желтого Лица, подорвали мое здоровье, и этот день я решил посвятить его восстановлению. Но уже в первой его половине ровное течение лечебных процедур нарушило появление Лестрейда.
Не застав моего друга, инспектор обнаружил меня в тазу с горячей водой. Точнее, там были мои ноги, а я – сидел на табурете с засученными до колен кальсонами. Он явно обрадовался отсутствию Холмса, надеясь, что смирение его гордыни пройдет не так болезненно.
– Значит, вы один, доктор? – подытожил он и без того очевидное, неприятно сверкнув своими блестящими глазками-бусинками. – Надеюсь, не ваше самочувствие является причиной тому, что ваш друг не взял вас с собой? Поверьте, несмотря на непростые отношения меж нами, меня бы искренне огорчила и не на шутку встревожила новость о вашем пошатнувшемся здоровье.
– Что вы! – воскликнул я, невольно польщенный. Что и говорить, этот хитрец, когда ему нужно, умеет вести себя учтиво. – Мне остается только возблагодарить Всевышнего, что я могу с той же искренней радостью избавить вас от таких переживаний. Я совершенно здоров.
– Прекрасно. А как у вас со свободным временем?
Я ответил, что, хотя очень-очень занят, и вовсе не тем, за чем он меня застал – это так, ерунда, – а вообще, занят массой безотлагательных дел, потому что могут же у меня быть дела, тем более что Холмс, как обычно, поручил мне кое-что очень важное, и всё же для такого человека я сумею выделить в своем напряженном графике целую кучу свободного времени. Ответил не без досады на себя, подозревая, что заискивающую петицию полагается встречать как-то иначе. В самом деле, кто такой этот Лестрейд, что я так распинаюсь перед ним! Что в нем такого, что я, глубоко презирая в нем это всё такое, тем не менее так стараюсь расположить его к себе! И не только я, потому что миссис Хадсон тоже вдруг выразила готовность ради инспектора расшибиться в лепешку. На ровном месте она зачем-то вмешалась, даже можно сказать влезла в наш разговор, мигом расстроив его порядок, в котором по справедливости именно мне самой ситуацией отводилось главенствующее положение. Попробуй-ка сохрани его, когда тебя распекают как мальчишку, предлагают присутствующим полюбоваться твоей пришедшей в жалкий вид верхней одеждой и уверяют в прямой связи между грубейшими тактическими ошибками сыщика и насморком. Лестрейд не скрывая наслаждался моментом до тех пор, пока миссис Хадсон наконец не угомонилась, и явно не спешил с объяснениями, какое ему дело до того, как я провожу свое время. Оставалось только гадать, подсказала ли ему неуместная разговорчивость нашей хозяйки, что я охотился на андаманца, который чуть не оказался у ничего не подозревавшей полиции под самым носом. Всё то время, пока я не знал, что сказать, а Лестрейд не собирался отпускать уже прилично растянутого за хвост кота, мне всё очевиднее открывалось мое дурацкое положение. Инспектор всё меньше напоминал своим видом смиренного просителя, в моем же распоряжении оставалось всё то же занятие – сидеть и переминаться босыми пятками в тазу под его немигающим взглядом. Чтобы занять себя хоть какой-нибудь небесполезной деятельностью, я вытащил ногу из воды и почесал ее. К моему удивлению, Лестрейд как завороженный наблюдал за этим процессом. Пустяки не привлекают подобного внимания – видимо, с небесполезной деятельностью я угадал, и всё же никогда еще мне не доводилось встречать человека, которого бы так увлекло чье-то почесывание ноги.
– Какая у вас маленькая нога, однако, – вымолвил он наконец тоном, каким объявляют о шокирующих открытиях.
– Да, – неохотно признал я, потому что он затронул болезненную с детства тему моего своеобразного изъяна. – Несколько маловата.
– Чрезвычайно маловата, я бы так сказал, – поправил он с нажимом, будто встретил с моей стороны возражение. – Она уступит даже ноге женщины.
– Что ж, с удовольствием воспользуюсь лишним поводом уступить женщине, – уныло отшутился я, наполняясь понемногу раздражением от его навязчивого внимания к этой моей довольно интимной особенности.
– Я думаю, она вполне сопоставима со ступней ребенка, – продолжал гнуть свое инспектор в своей неподражаемо упертой манере.
– Надеюсь, вы не станете утверждать, что я тем самым попрал нежные чувства всех детей и женщин? – уже несколько запальчиво отреагировал я на очередную бестактность.
– А главное, заметьте, доктор, какие у вас оттопыренные пальцы! – с завидной последовательностью перешел он к следующему пункту.
– Благодарю, инспектор, ваша наблюдательность не знает границ, но смею вас заверить: я давно уже заметил, какие именно у меня пальцы на микроскопической ступне, ступке, ступеньке, называйте как хотите!
– Что вы, доктор, я не хотел вас… Кстати, я не заметил,
