пожалуй, вы правы. – Эдвард не мог сказать Мэтью, что благодаря его усилиям, а также безмерному вкладу Лиама в эти исследования в скором времени все подобные терзания останутся в прошлом. Для таких заявлений было еще слишком рано. – Но все же однажды скорбь может заменить светлая печаль об ушедшем, разве нет?
– Ох, Эдвард! Прямо сейчас, находясь снова в этом доме, я чувствую, что теряю самого себя! Я уверен, что вот-вот оттуда, – мистер Моррис указал на лестницу, ведущую на второй этаж, в темноте которой некоторое время назад скрылся его сын, – спустится моя жена. Как думаешь, я уже справился с этой потерей?
Сиэл громко сглотнул.
– Если останусь тут один, в полной тишине… О, я уверен… Я услышу ее шаги и голос! Как же я рад, что ты решил здесь поселиться! В одиночестве я здесь сойду с ума! А Лиам… – Мэтью закрыл рот ладонью и закрыл глаза, стараясь сдержать слезы. – Я думаю, он тоже где-то здесь…
Эдвард открыл рот, тоже постепенно теряя самообладание. Его сердце бешено колотилось. Еще чуть-чуть, и у Сиэла самого будет сердечный приступ.
– Он здесь… Все еще со мной… Сколько времени нужно, чтобы навсегда расстаться с близким человеком? Вечность.
Эдвард вцепился пальцами в подлокотники кресла, убеждая себя не кинуться за Лиамом и не притащить его сюда волоком. Еще немного. Ему нужно совсем немного, чтобы научиться восстанавливать ткани и снова превратить иссохшего Морриса в человека, которого можно будет, не боясь, обнять изо всех сил. Он хотел произнести слова поддержки, но запнулся. Все прозвучит слишком неуместно и глупо. И Сиэл просто молчал.
– Но нужно быть сильными, – сказал мужчина через некоторое время. – Верно?
Эдвард кивнул.
– Я пойду. Посмотрю, в каком состоянии спальни на первом этаже. Выберу себе какую-нибудь. Я устал с дороги.
– Да, конечно. – Сиэл тоже подскочил с места, когда мистер Моррис встал с дивана. – Я могу что-нибудь сделать для вас?
– О, Эдди! Твое присутствие здесь и так меня очень сильно подбадривает! Все остальные бытовые мелочи – ерунда! Занимайся своей работой. Я больше не буду тебя отвлекать.
Даже когда Мэтью уже скрылся за дверью одной из просторных спален, окна которой выходили в сад Моррисов, а Уивер, похозяйничав на кухне и в столовой, занял свою комнату, Сиэл все еще стоял в растерянности посреди гостиной. Он легко провел пальцами по корешкам своих книг, впервые за долгое время ощутив усталость. Эдвард глубоко вздохнул и прислушался. Но в доме было тихо. Слишком тихо. В целом это было хорошо. И все же…
Он медленно поднимался на второй этаж. Ступенька за ступенькой, ни одна из которых, к счастью, не скрипела. Сиэл вел рукой по темным обоям, на которых были нарисованы большие золотистые листья, чувствуя пальцами осевшую на них пыль. Свечи в подсвечниках были поменяны Уивером, от чего у Эдварда ушла душа в пятки, но камердинер мистера Морриса, к счастью, даже не посмотрел наверх и тут же вернулся в столовую. Они ярко освещали пролет между этажами, позволяя Сиэлу отбрасывать на стены причудливую тень, которая с каждым новым его движением приобретала то зловещие, то забавные очертания.
Поднявшись, Эдвард оказался в кромешной тьме, которую небольшая свечка в его руках особо не разгоняла. Он снова прислушался и, ничего не услышав, двинулся к спальне Лиама, дверь в которую была открыта. Сиэл остановился в дверном проеме, позволяя себе приглядеться, и, окинув комнату взглядом, вздрогнул.
В самом дальнем углу спальни, в небольшом плетеном кресле, сидел Моррис, видимо, от скуки сменивший свою белую рубашку на черно-бордовую, в результате чего очень сильно сливавшийся с темнотой.
– Забавно, что я тебя пугаю. Хотя можно было бы подумать, что ты-то рад меня видеть в любом виде и ситуации.
Эдвард наконец-то разглядел, что глаза Лиама были открыты, но, почерневшие, они выглядели бездонными и пустыми. Бледно-синяя кожа казалась еще более нездоровой на фоне темной рубашки и черных брюк.
– Я не испуган, – слишком запоздало отозвался Сиэл, и Моррис широко улыбнулся, что больше походило на оскал, сверкнув белыми зубами и посчитав ответ друга остроумной шуткой.
– Я слышал, что вы обсуждали с отцом. Рут… Я очень тоскую по ней. Мне ее не хватает.
Маленький подсвечник в руках Эдварда мелко дрожал, в результате чего тени в комнате весело прыгали по предметам и Лиаму, придавая ему еще более потусторонний вид. Пятна под глазами стали еще темнее. На губах было несколько трещин. К счастью, ничего из них не текло, но Моррис был очень худ, и это бросалось в глаза.
– Я так хочу, чтобы с ней все было хорошо! – продолжал Лиам, слегка взъерошив тонкими синими пальцами волосы. – Бедный мой отец! Я надеюсь, ты будешь хорошим собеседником для него, Эд, коль уж ты мне не разрешаешь ему показаться. – В голосе Морриса прозвенел металл. – А насчет… Что с тобой?
– Что?
– Поставь ты этот подсвечник уже на стол! Это раздражает!
– Извини. – Сиэл повиновался, и свет в комнате перестал качаться из стороны в сторону.
Эдвард, мельком взглянув на Лиама, снова отошел к двери.
– Насчет времени… И сколько тебе нужно, чтобы я смог показываться на людях, не пугая их?
– Как будто бы вместе с жизнью я подарил тебе еще несколько способностей, таких как чтение мыслей например, – неловко засмеялся Сиэл, но, поняв, что Моррис настроен серьезно, признался: – Я не знаю. – Эдвард хотел добавить что-то еще, но, не удержавшись, зевнул. – Извини.
– Иди спать, пожалуйста. Не сиди сегодня всю ночь за столом. Если ты поспишь часов шесть-семь, хуже уже не будет.
– В том-то и дело, что будет.
– Я умоляю тебя. Иди. Провались в сон. Забудь обо всем. Обо всем, что происходило за эти дни. Ничего со мной не сделается.
– Хорошо. Пусть будет здесь, – Сиэл кивнул в сторону серебряного подсвечника на столе, – а то сидишь в темноте.
– Ты оставил тут свой пиджак, – произнес Лиам, когда Эдвард уже повернулся к выходу.
Взгляд Сиэла упал на кровать, на которой он, казалось, в прошлой жизни оставил свою одежду. Медленно он прикоснулся к знакомой ткани и, взяв пиджак, повернулся к большому зеркалу. Там Эдвард увидел худого и усталого молодого человека с красивыми каштановыми волосами и печальными глазами с заметными синяками под ними. Вид у него был несколько испуганный, хотя сам Сиэл ощущал себя великим ученым, начавшим новую эру в науке. Его мироощущение слишком сильно шло в разрез с его внешностью.
– И больше никогда не лезь в мои шкафы без спроса, – проскрипел Моррис, заставив Эдварда посмотреть на себя. – Я шучу,
