менее странную пометку я обнаружил на шестьдесят третьей странице, где Артынов писал: «В то время ростовских летописей было в изобилии и почти у каждого было по многу старинных рукописей. Нарочитая и самая лучшая рукописная библиотека древних списков была у Федора Семеновича Шестакова». Неизвестный автор пометок поставил напротив восклицательный знак и добавил: «По сравнению с нашим собранием – у Шестакова крохи».
Сообщение об изобилии в Ростове древних рукописей прокомментировал в сноске и Титов, подготовивший воспоминания Артынова к изданию: «Рукописей в начале девятнадцатого столетия действительно было много. Покойный ростовский гражданин А.И. Щеников, умерший в начале 60-х годов в глубокой старости, рассказывал нам лично, что вскоре после перевода митрополии из Ростова в Ярославль в 1789 году свитков и рукописей валялось в башнях и на переходах архиерейского дома целые вороха. И он, бывши в то время мальчиком, вместе с товарищами вырывал из рукописей заставки и картинки, а из свитков золотые буквы и виньетки и наклеивал их на латухи».
Автор пометок не оставил без внимания сноску Титова:
«Все самое ценное из книгохранительницы архиерейского дома, что не отправили в Ярославль, собрал батюшка мой, в том числе и Слово».
Прочитав эту пометку, я вздрогнул от неожиданности. Какое «Слово» имел в виду автор, неужели «Слово о полку Игореве»?! В повести «Исчезнувшее свидетельство» я уже излагал версию, что Алексей Иванович Мусин-Пушкин приобрел древний список «Слова о полку Игореве» не в Ярославле, у архимандрита Иоиля Быковского, как принято считать, а в Ростове, именно при переезде архиерейского дома в Ярославль. И вот теперь ростовская версия получила столь неожиданное подтверждение! Это обстоятельство, еще более усилило мой интерес к пометкам на полях книги. Но самая удивительная находка ожидала меня впереди.
Чтобы читатель смог по достоинству оценить ее, я вынужден привести здесь довольно-таки объемистый отрывок из воспоминаний Артынова, касающийся, как ни странно, кладоискательства. Эта запись относится к 1826 году:
«…Вскоре после этого приехали в Ростов по высочайшему повелению кладоискатели. Искали как в доме Василия Рохманова (того самого, который в Крымскую войну послал в действующую армию 9000 финифтяных образов по 1000 штук каждого ростовского чудотворца), так и в некоторых местах поблизости Благовещенской церкви, что на рву; работа всюду была безуспешна; продолжалась она с утра, а с наступлением вечера работа прекратилась. Проводя кладоискателей с конвоем в Ярославль, ростовский квартальный надзиратель Григорий Васильевич Агалевцев в присутствии моем рассказывал Василию Афанасьевичу Малышеву, как кладоискатели городов Корчевы, Бежецка и Ростова сблизились между собой. Со слов самого главного ростовского кладоискателя Садикова дело было так: бежецкая помещица Матрена Ивановна Рачинская видела во сне дивное видение: неизвестный ей человек берет ее под руку и ведет в подземный подвал, сделанный из крупного булыжного камня. Придя в подвал, она увидела там груды и бочки золота и серебра и склады различных дорогих мехов; “все это будет принадлежать тебе, – сказал спутник, – только надо иметь тебе для поднятия клада разрыв-траву, а она находится в городе Корчеве у мещанина Алексея Варлаамовича Садикова; он снабдит тебя и этой травой и покажет место в городе Ростове, где хранится это сокровище”; точно такой же сон видел и Алексей Садиков, только в подвале были не груды золота и серебра и меха, а одни бочки золота и серебра, каждого металла по двенадцать бочек, а в каждой бочке по четыре ведра. Путеводитель Садикову назвал себя посадским человеком г. Ростова Василием Ивановым Коноваловым-Коньковым, у которого в заведении находится это сокровище, только не имеет он травы для поднятия этого сокровища. Помещица Рачинская отыскала чрез посланных в Корчеву Алексея Садикова, а Алексей Садиков отыскал в Ростове Василия Коновалова-Конькова, таким образом и устроилось дело между тремя кладоискателями: Рачинской, Садиковым и Коноваловым. Впрочем, о сем видении Садиков перед следственной комиссией умолчал».
Это сообщение Артынова больше походило на провинциальный анекдот, однако из пространного примечания Титова следовало, что такой случай действительно имел место. Бывал Титов и в доме Коновалова-Конькова «подле земляного вала Ростовского соборного причта: каменный, одноэтажный, о 5 окнах». Историю с поисками клада Титов дополнил примечанием, написанным по материалам архивного дела:
«Несколько дней спустя после восшествия на престол императора Николая Первого приехал в Петербург мещанин Алексей Варлаамович Садиков. Не любопытство и не торговые дела вызвали его в столицу, еще неуспевшую опомниться от декабрьских событий. Бедный, почти нищий, Садиков хотел обогатить казну несметным сокровищем.
Каким-то образом Садикову удалось подать лично царю прошение; в нем он объяснил, что с давнего времени, именно с 1227 года, хранится в Ростове клад, зарытый великим князем Георгием Всеволодовичем. По уверению Садикова, ценность клада, на худой конец, простиралась до трех миллионов рублей. Двадцать бочонков золота, столько же серебра, да еще целый четверик жемчугу и драгоценных камней, – вот что обещал открыть Садиков, если правительству угодно будет воспользоваться его донесением. Вместимость каждого бочонка определялась от 3 до 4 ведер.
Верноподданическое донесение, очевидно, не отличалось правдоподобностью. Злополучный великий князь, мученически погибший за свою родину на берегах реки Сити в нынешнем Мологском уезде Ярославской губернии, в роковой битве с татарами, едва ли мог скопить такое громадное сокровище и зарыть его в Ростове. Тем не менее император Николай повелел тогдашнему петербургскому генерал-губернатору Кутузову произвести розыски о кладе. Отправлен был с кладоискателем полицейский чиновник. Ярославскому губернатору Безобразову высочайше повелено было “принять меры к сохранению сокровища”. Император обратил свое особое внимание на это дело, имевшее “государственную важность”. Клад можно было найти только с помощью “разрыв-травы”, ибо, по словам кладоискателя Садикова и других прикосновенных к делу лиц (подпоручицы Рачинской, ростовского мещанина Коновалова, мещан Ясырева и Холщевникова, дьячка Николая Иванова и крестьянина Кручинина), клад хранится в погребе за железной дверью, а перед дверью мраморная доска висит, а на той доске надпись: “Если кто найдет разрыв-траву, тот может получить сокровища, положенные под доскою в 1227 году великим князем таким-то”.
Мещанин Коновалов заявил перед стряпчим и другим чиновным людом, что он проникал в погреб, своими глазами видел сокровище, своими руками брал пригоршни золота и алмазов, но лишь только удалялся из погреба, тотчас нападала на него слепота, и он бросал сокровища, предпочитая быть нищим, да зрячим, нежели миллионщиком, да слепым.
С этим кладом, по словам архивного дела, было множество мытарств. Обыски производились и в Ростове, и в Ярославле. Дело кончилось по приговору Ярославской казенной палаты плетьми и другими менее жестокими наказаниями. Так, дворянка Рачинская, приговоренная Ярославским уездным судом к аресту при полиции на хлебе и воде на одну неделю, получила лишь
