– Тогда почему бы не Токменев? – спросил Белкин.
– Мотив?
– Пьянице в алкогольном угаре мотив не нужен!
– Но способ убийства не похож на тот, каким пользуются в пьяном, как ты выразился, угаре, – заметил Дамир.
– А что, если Токменев убил Ямщикову по заказу? – не желал сдаваться юный опер. – Ну, кто-то другой, зная, что он в любой момент может зайти к своей соседке, заплатил ему, и он…
– Эта версия имеет право на существование, – кивнула Алла. Чайник, исходя паром, отключился, и она залила ситечко с заваркой кипятком. – Хотя… Мне все-таки кажется, мы пока не нащупали верный путь. Как там с камерами наблюдения, Дамир?
– А никак, Алла Гурьевна: нигде поблизости их нет. Вернее, на паре домов есть, но они не охватывают место убийства. Опрос соседей тоже не дал никакой информации, помимо того, что все в один голос подтверждают отвратительное поведение Токменева.
– Итак, что мы имеем? – спросила Алла. Вопрос был риторическим, поэтому никто не счел нужным отвечать, и она продолжила: – Лидия Ямщикова находилась в квартире одна, так как ее мать поехала в гости к подруге. Днем и вечером девушку видели соседи, кроме того, она присутствовала на работе. Получается, кто-то пришел к ней поздним вечером или даже ночью…
– Кто-то знакомый, кому она доверяла, – вставил Белкин.
– Верно, – кивнула Алла, благосклонно улыбнувшись молодому оперу. – Этот «кто-то», судя по всему, принес с собой феназепам, опоил Лиду, после чего столкнул ее, почти бесчувственную, с балкона. Она все же пришла в себя достаточно, для того чтобы пытаться удержаться, цепляясь за металлические перила, но у нее не было шансов. Затем наш злодей вернулся в комнату, уничтожил следы своего пребывания…
– Видимо, он орудовал в перчатках, – вмешался Дамир. – Иначе как объяснить тот факт, что на балконе обнаружены отпечатки Ямщиковой и даже ее ногти, а чужих отпечатков нет?
– Согласна. После убийца подкинул феназепам в ящик с лекарствами… Но предварительно он не забыл, еще при жизни Лиды, запечатлеть ее пальчики на упаковке.
– Но не продумал все до конца и забыл про блистеры – интересно почему? – задал вопрос Белкин.
– Убить человека не так-то легко, малой, – со вздохом ответил его старший коллега. – Если, конечно, ты не профессиональный убийца, которому все до фени! Даже если смерть Ямщиковой была запланирована, одно дело проворачивать преступление у себя в голове и совсем другое – реально его осуществить.
– Вы совершенно правы, Дамир, – сказала Алла. – Убийца мог растеряться и кое о чем забыть. Но у него почти получилось, ведь первоначально дознаватель квалифицировал случившееся как самоубийство, и именно по этой причине в квартире не производился обыск. Что ж, у нас есть что предъявить начальству – подозреваемого без алиби по имени Павел Токменев. Пока этого достаточно, чтобы нам не трепали нервы и не заглядывали через плечо… Кстати, а где у нас Антон?
– Он поехал встречаться с бывшей классной руководительницей Ямщиковой. По словам подруг, они близко общались, и она могла что-то знать.
– Отлично! Ну а мы продолжаем копать в направлениях, обозначенных ранее. Все свободны!
* * *
Марина принципиально не посещала клиентов, отказавшихся от ее услуг, – даже тех, которые хорошо эти самые услуги оплачивали.
В этот раз она решила сделать исключение – и окончательно убедилась в том, что поступала правильно!
Иночкина оказалась дома, но повела себя, мягко говоря, неадекватно. Поначалу она пыталась сделать вид, что не признала Марину: видит Бог, поверить в это было трудновато. Пришлось пойти на попятный.
Приоткрыв дверь, Иночкина процедила в щелку, что детей ей вернули, а посему в услугах адвоката она более не нуждается. На резонный упрек Марины, что она могла бы и позвонить, сообщив о своем решении, женщина потупилась и едва слышно сказала: «Простите».
Простите, вот как! А ничего, что Марине пришлось потратить время на изучение законов, с которыми она раньше не имела дела, а также дополнений и поправок к ним? Ничего, что она опросила соседей Иночкиной, пытаясь понять, что она за личность, чтобы впоследствии выставить ее в суде в исключительно положительном свете?
Ругаясь про себя нецензурными словами, Марина спустилась по лестнице пешком – лифта в доме не было. Иночкины жили на третьем этаже, а Марина не привыкла подниматься своими ногами больше, чем на один пролет, с ее габаритами это было сродни подвигу. Кроме того, она любила каблуки, и это причинило ей дополнительные неудобства. Нет, как говорится, не жили богато…
Не занималась она такими делами, не следовало и начинать: в конце концов в университете юристов учат, что адвокаты после смерти попадают в ад (в отличие от прокуроров, следователей и судей, у которых есть некоторые шансы заполучить местечко на небесах), так с чего она вдруг подорвалась?
Да с того, что пожалела Иночкину, мать-одиночку вынужденную сражаться за собственную жизнь и жизнь и благополучие своих детей. И что Марина получила за свою доброту? Черную неблагодарность! Ладно, бог с ней, с благодарностью, но ведь Иночкина могла предупредить, что более не нуждается в услугах адвоката, так как опека, признав ошибку, вернула детей без суда.
Нет, больше никогда, ни за что и ни при каких обстоятельствах Марина не пойдет на поводу у сердца, а будет руководствоваться лишь расчетом и собственной выгодой!
* * *
– Ну, наконец-то! – воскликнула Нелидова, когда Мономах переступил порог ее кабинета. – Я уже собиралась разыскивать тебя с собаками по всей больнице!
– С чего такая горячка? – удивился он. – Что-то случилось?
– Вот именно, случилось! Ко мне приходила мать Протасенко…
– Тоже мне, новость! – перебил Мономах. – Жаловалась на меня? Но я ведь ничего такого не сказал, только…
– Да при чем тут это! Протасенко приходила, чтобы поскандалить, размахивала заявлением в суд!
– В суд? И что же она намерена нам предъявить?
– Халатность и ненадлежащее лечение. Она сказала, что раз мы сами были не в состоянии поставить диагноз ее дочери, то должны были проконсультироваться со специалистами из других инфекционных больниц…
– Что и было сделано, насколько я понимаю: Олешин вызывал кого-то из Боткинской больницы…
– О чем я Протасенко и проинформировала. Но сейчас, к сожалению, наша проблема вовсе не в этом заявлении и угрозе суда.
– В чем тогда?
– В том, что у нее, похоже, то же самое, что у младшей Протасенко!
– Что-о?!
– Она грохнулась на пол в судорогах прямо здесь, у меня в кабинете! Я сразу же вызвала Олешина – и, как выяснилось, не зря: у нее полный набор тех же симптомов, что и у дочери.
– Гурнов говорит, что это не менингит… – пробормотал Мономах.
– Что, разумеется, здорово нам поможет! – раздраженно фыркнула Нелидова, мечась по кабинету, словно голодная тигрица. – У нас нет диагноза, а больная в отделении борется за жизнь: почему-то у нее болезнь протекает гораздо тяжелее. Может, дело в возрасте или в том, что у нее инкубационный период продолжался дольше?
– А что, если перевести Протасенко в Боткина? Может, там…
– Спец оттуда подтвердил диагноз менингит – чем они помогут? Да к тому же, ты ведь знаешь, каково это – переводить пациентов из больницы в больницу без подтвержденного диагноза! С другой стороны, а если мы имеем дело с эпидемией? Наша больница не предназначена для таких ситуаций!
– Погоди, не кипишись! Если бы ты была права и это была эпидемия, ты хотя бы представляешь себе, сколько народу сейчас лежало бы в нашем инфекционном отделении?
– И все-таки, пока мы не знаем, с чем имеем дело, я настаиваю, чтобы ты сдал анализы.
– Я?!
– Ты общался со старшей Протасенко, сам говорил.
– А на что сдать-то – на гонорею, СПИД или менингит?
– На все, что удастся определить. Я уже сдала.
– Может, в карантин меня посадишь?
– Пока нет оснований, но я бы на твоем месте воздержалась от посещения публичных мест.
