– У…бивал? – переспросил он с запинкой.
– Ну да, Лидию Ямщикову, – подтвердил Ахметов. – За что вы ее убили, ведь она даже не присутствовала при изъятии, просто ее имя стояло в акте?
– Убил?! Да вы что, совсем… Никого я не убивал!
– Но вы понимаете, о ком речь?
– Естественно, понимаю! Опека вытащила детишек прямо из постелей, с утра пораньше, бабку чуть до инфаркта не довели, а ведь она дочку недавно потеряла… Это, по-вашему, нормально?!
– Не знаю. А убивать – нормально, по-вашему?
– Да не убивал я никого! Если уж и убивать, так ту, другую тетку…
– Какую – другую?
– Ну ту, что постарше. Она такая… прожженная, что ли… А молодая была вовсе не так плоха!
– Откуда вы знаете?
– Встречался с ней…
– Когда?
– Да не помню я! Только было это через несколько дней после того, как мне позвонила теща и рассказала, что произошло. Вы вот говорите, что я сидел по «тяжелой» статье, а потому не мог рассчитывать на то, чтобы забрать детей к себе, но ведь я и не рассчитывал! Мы с тещей так порешили, что они с ней останутся, а я стану помогать деньгами. И какое-то время всех все устраивало: опека не шевелилась, потому что у детей все было – и продукты, и одежда, и игрушки всякие… Я никакой работы не чурался, а вы хоть представляете, чего стоит найти халтуру такому, как я?! С моей справкой об освобождении на приличное место не возьмут, но я закусил губу и делал дело, а не сидел, плачась, что денег нет, как некоторые!
Дамир отлично понимал, о чем говорит Верещагин.
Действительно, проблем с реабилитацией бывших сидельцев в России хватает. По сути, этим никто не занимается: никому нет дела до того, что будет с вышедшим из тюрьмы человеком на воле. А ведь не все они – люди конченые, у некоторых есть шанс вернуться к нормальной жизни!
К сожалению, выходя на свободу, многие опускают руки при первых же трудностях и, как следствие, возвращаются на нары, забыв о том, что совсем недавно давали зарок не повторять собственных ошибок.
Перед встречей с Верещагиным Дамир подготовился, прочел его дело и знал, что тот сидел за убийство по неосторожности. В баре была драка с множеством участников, в результате которой двум мужчинам был нанесен тяжелый вред здоровью, а один погиб на месте. За решетку отправился только Верещагин, остальные получили условные сроки или отделались штрафом.
Ахметов сильно сомневался, что в пылу драки легко определить, кто именно нанес смертельный удар – видимо, Верещагину просто не повезло. Но, как ни крути, а статья у него такая, что детей он вряд ли когда-нибудь получил бы!
– Вы писали Маргарите Уразаевой письма с угрозами?
– Да не письма, всего-то пару эсэмэсок отправил! А вы бы как поступили? Что бы я ни говорил, как бы ни упрашивал разобраться по совести, она твердила, что я, дескать, убийца и отдавать мне детей – преступление!
– Похоже, вы ее здорово напугали!
– Да я не знал что делать, хотел поговорить, но она бегала от меня, как черт от ладана!
– Вы ее что, у работы караулили?
– Ну, было дело… Но я же ничего плохого не хотел – только поговорить!
– Имя Ямщиковой вы на акте увидели?
– Точно.
– Ей тоже угрожали?
– Да нет, не угрожал… Я подумал, что она, как более молодая и неопытная, может легче пойти на контакт. Особо не надеялся и очень удивился, когда она вдруг ответила на мое сообщение и предложила встретиться.
– Погодите, Лидия сама вам позвонила?
– Написала. Да, сама.
– И вы встретились? Где?
– В парке, недалеко от ее работы. Она меня внимательно выслушала. Знаете, эта девушка была единственной, кто хотя бы попытался войти в мое положение!
– Она вам что-то пообещала?
– Нет, она честно сказала, что у меня вряд ли что-то получится – все из-за статьи этой злополучной! Но Ямщикова предложила выход.
– Какой?
– Добиться того, чтобы теще все-таки позволили взять детей. Да, она пенсионерка, инвалид, но Ямщикова сказала, что можно попытаться. Она написала, какие документы мне нужно собрать, и я, вот, собираю… А ее, значит, убили?
– Мне нужно, чтобы вы вспомнили, когда именно встречались с Ямщиковой, а также то, чем занимались в ночь ее гибели. И хорошо бы найти кого-то, кто сможет подтвердить ваше алиби!
* * *
Семейство Иночкиных проживало в пятиэтажном доме, отчаянно нуждавшемся в капитальном ремонте. Даже сточные трубы, покрытые толстым слоем ржавчины, красноречиво свидетельствовали о том, что людям в этом здании – как, впрочем, и в нескольких соседних – живется несладко.
Когда Алла и Марина оказались в квартире, на них пахнуло сыростью и… бедностью. Однако в квартире было чисто. Почти стерильно чисто, как будто хозяйка пыталась шваброй и водой компенсировать видавшую виды мебель, облупившуюся штукатурку и старенькие бумажные обои.
Алле стоило немалых трудов уговорить Марину связаться с Иночкиной: она была слишком рассержена на женщину, которая сначала плакалась ей на свою тяжелую судьбу и умоляла о помощи, а потом отшила, словно она, Марина, ей сама навязалась.
Тем не менее Алле удалось объяснить подруге, что дело может оказаться не таким простым, как она считала, и адвокатесса согласилась ее сопровождать.
Иночкина не хотела открывать дверь и пыталась отвадить незваных гостий, но Алла пригрозила вызвать ОМОН. Само собой, она не собиралась делать ничего подобного, но угроза возымела действие, и испуганная хозяйка квартиры впустила женщин внутрь.
Первые же слова Аллы неожиданно вызвали у женщины приступ рыданий.
Марина растерянно переминалась с ноги на ногу в узком, темном коридоре, слишком маленьком для ее внушительных габаритов: одетая в бордовый брючный костюм адвокатесса смотрелась в крошечной квартирке как гигантский пион на грядке с морковкой.
– Ольга Сергеевна, давайте пройдем куда-нибудь и побеседуем, хорошо? – проговорила Алла успокаивающим, как она надеялась, голосом.
– Хо… хорошо, – всхлипнула женщина и пошла впереди, показывая дорогу.
Алла знала, что у Иночкиной двое детей, и Марина сказала, что, по ее же словам, их ей возвратили, но почему-то в квартире не было заметно, что в ней проживают несовершеннолетние.
У Аллы детей не было, зато было полно друзей и знакомых с детьми, поэтому она знала, что в их домах то и дело натыкаешься на кубики, машинки и другую мелочь, свидетельствующую о присутствии малышей.
Может, они такие же ужасные чистюли, как их мама, и все игрушки держат в детской?
Гостиная (Алла так поняла, что в квартире всего две комнаты) выглядела пустынно: мебели мало, на полу – потертый ковер, искусственный, еще советских времен. Зато со стен улыбались детские лица, дающие понять, что на данной жилплощади живет кто-то еще.
– Это – ваши дети? – задала Алла почти что риторический вопрос, но ей требовалось как-то разрядить обстановку и вызвать Иночкину на откровенность.
Хозяйка квартиры кивнула и шмыгнула носом.
– Я правильно понимаю, что здесь трое? – подала голос Марина.
Алла прямо кожей ощущала неудобство подруги: наверное, в последний раз она оказывалась в квартире с такой бедной обстановкой, когда в ранней юности работала помощником адвоката и имела дело с пенсионерами, решающими с ее помощью свои мелкие проблемы.
Иночкина снова кивнула, настороженно глядя на Марину.
– А когда вы просили меня заняться вашим делом, – продолжала она, – речь шла только о двоих. Почему вы не сказали, что у вас еще есть сын-подросток и что вы лишены прав на старшую дочь?
Иночкина отпрянула, словно от удара в лицо. Алла не успела схватить подругу за локоть, чтобы предотвратить неудобный вопрос. Она и сама планировала его задать, но не с порога же! Иночкина может замкнуться и отказаться говорить, а заставить ее они не могут – нет оснований прижимать к стенке женщину, которая ни в чем не виновата… Ну, разве что в том, что когда-то оступилась, после чего искренне раскаялась.
Однако она не стала запираться. Вместо этого покачала головой и тихо сказала:
