Призраки воды - Тремейн С. К.

— Ну как вы тут?

Я поднимаю глаза. Передо мной Эд Хартли, улыбается так, будто флиртует, но я все равно считаю его геем.

— Просто хотел поздороваться. И поблагодарить, что вложились в мой бизнес.

Я смеюсь:

— Да мы и десяти фунтов не потратили.

— Курочка по зернышку клюет. Времена нынче трудные! — Эд медлит, положив руку на спинку свободного стула напротив меня. Кольцо-печатка и безупречный маникюр позволяют предположить, что он как-то справляется, несмотря на низкий сезон. — Можно я скажу кое-что личное, миссис Брей? Каренза?

— Каренза. Да, конечно.

Эд садится на стул, освободившийся после Кайла. Подается вперед и с неожиданным пылом начинает:

— Я, может быть, лезу не в свое дело, но я и раньше заговаривал насчет этой семьи, которой вы… помогаете.

Отпираться нет смысла, он все равно в курсе.

— Тьяки. Вы упоминали, что знакомы с ними.

На лице Эда нет и следа его обычного восторженно-чарующего выражения, он явно озабочен, лоб нахмурен.

— Поосторожнее с младшим братом, Майлзом. Я как-то имел с ним дело, несколько лет назад, когда только-только приехал в Корнуолл. Он… — Очень долгая пауза. Эд качает головой: — Он легко возбудимый человек.

— Вы намекаете именно на то, на что намекаете?

Лицо Эда принимает еще более серьезное выражение, и он встает.

— Я и так, наверное, сказал больше, чем стоило. Просто будьте осторожны. Пожалуйста. Я хочу, чтобы вы вернулись в мое кафе. — Он улыбается. — Не исключено, что тогда вы потратите больше десяти фунтов.

Он смеется, я улыбаюсь, напряжение спадает. Но Эд возвращается к работе, а я остаюсь с мыслями, которые меня очень тревожат. Почему, когда речь заходит об этом случае, меня все предупреждают? И почему мне вдруг особо указали на Майлза?

Королевский британский легион — благотворительная организация, которая оказывает финансовую, социальную и психологическую помощь ветеранам вооруженных сил страны и членам их семей. Красный мак — символ памяти о жертвах войн, начиная с Первой мировой войны. Легион раздает бумажные маки в обмен на пожертвования за неделю до Поминального воскресенья (второе воскресенье ноября), в остальное время продает их в ходе кампании по сбору пожертвований.

33

В Балду сегодня холодно, даже на кухне.

Оливера Тауи — долговязого, нескладного, с тенью бурой щетины — это, кажется, не смущает.

Малколм скептически смотрит на кухонный островок, где Олли разместил свою технику.

— Это и есть аппаратура? Кучка маленьких микрофонов?

— Э-э, да.

Аспирант заливается краской. Я ежусь, чувствуя себя ответственной за организацию этого мероприятия, дескать, “проведем эксперимент и выясним, есть в Балду источник инфразвука или нет, такой экс перимент может все объяснить”.

— Моя подруга Прия, которая преподает в Фалмутском университете, говорит, что Олли — эксперт, — объясняю я. — Она уверена, что эксперимент имеет смысл.

— Я бы такие на “Амазоне” за десятку купил.

У Олли, к несчастью, пронзительный голос, но молодой человек по-юношески прямолинеен.

— Это правда хороший метод, мистер Тьяк. Конечно, для профессиональной оценки низких частот — землетрясения, зоны бедствия, электростанции — существуют специальные барометрические аппараты, высокотехнологичные и дорогие, но для проверки гипотезы в пределах дома нам хватит и того, что есть. Да, выглядит по-любительски, но эта аппаратура на удивление много умеет.

— И что за гипотеза?

Голос Малколма сочится сарказмом. И все же я вижу в глазах хозяина дома неуверенность. Малколм бежал в полночь из Балду, потому что его явно что-то напугало. По-моему, Малколму хочется, чтобы все получилось, хочется отчаянно. Хочется получить внятное объяснение происходящего безумия, хочется, чтобы был смысл двигаться дальше. Сарказм — защитная реакция, попытка скрыть неуверенность и страх.

Олли коротко излагает теорию об инфразвуках и о том, какое психологическое воздействие они оказывают на людей. Говорит он трудным для понимания наукообразным языком. Малколм внимательно слушает, а мои мысли бродят далеко — я уже слышала все это от Прии.

Тусклый дневной свет за окном сереет, потом там сгущается чернота. Я слышу Майлза и детей — они в гостиной. Украшают впечатляющую елку, которую Малколм и Майлз торжественно притащили час назад. Ель ненормально высокая — возможно, Малколм купил столь огромное дерево в надежде, что оно затушует горе по матери, которой здесь больше нет.

Если только про нее можно сказать, что ее здесь нет.

Олли тем временем вошел в раж, объясняет сверхъестественное с точки зрения науки.

— В девяностые годы в Ливерпуле сообщали о призраках в одном полупустом студенческом общежитии. В итоге все списали на заржавевшую лифтовую шахту. Крупные механизмы иногда бывают источниками инфразвука. Инфразвук может усиливаться по мере… э-э… прохождения по длинным коридорам, примерно как воздух вибрирует внутри флейты. — Объясняя, Олли Тауи размахивает руками. — У больших старых домов бывает схожая топография. Коридоры, подвалы, чердаки. Поэтому призраки и являются именно в таких местах.

Малколм задает очевидный вопрос:

— А почему звуки провоцируют такой ужас? Почему порождают привидения? Откуда галлюцинации?

— Никто точно не знает. Но некоторые эксперименты показывают, что инфразвуки гарантированно вызывают дискомфорт, страх, расстройства зрения. Не слишком понятно, конечно, откуда такие переживания, мы же не можем слышать эти звуки, они призрачные. И, ну…

На лице Малколма написано: “продолжай”.

Ободренный Олли продолжает.

— Одна теория блестяще объясняет, почему у нас развился страх перед инфразвуком. Инфразвук издают высшие хищники — львы, тигры и леопарды, — когда готовы напасть. То самое низкое, леденящее кровь рычание. Вероятно, они рычат, чтобы парализовать свою жертву. Поэтому когда мы улавливаем инфразвук, то снова испытываем слепой страх, мы в африканском буше, кругом ночь — и мы слышим древний безымянный ужас нашей собственной эволюции, звук надвигающейся смерти. От клыков хищника.

Я во все глаза смотрю на Олли. Нескладный двадцатидвухлетний парень почти заставил умолкнуть Малколма Тьяка.

Малколм в знак благодарности поднимает руку:

— Прекрасная история.

— Спасибо.

— Найдите, пожалуйста, этого тигра в Балду.

— Он найдется, я уверен. И вы сможете вернуться к нормальной жизни.

Студент складывает аппаратуру в рюкзак и исчезает.

Малколм бросает на меня взгляд. Мы на кухне одни, сидим у островка. Интересно, он сейчас видит меня или Натали? Вчера утром я уехала, и с тех пор Малколм, похоже, в своем уме, так что, наверное, все же видит именно меня.

— Не знаю, что меня больше пугает, — говорит Малколм, — безымянный эволюционный страх, который бродит по коридорам древнего Балду, или Рождество.

Я тихо смеюсь и одновременно дивлюсь: как я могу смеяться вместе с возможным убийцей? И все же да, могу. Мне случалось смеяться вместе с серийными убийцами-психопатами.

Хозяин встает и выходит в коридор, шаги удаляются к гостиной. Я следую за ним, оценивая походку, поведение, все выглядит вполне нормально.

Елка великолепна. Настоящее рождественское волшебство. Разлапистая, высокая, с густой хвоей, вся в серебре и золоте, обильно увешена мишурой, украшена роскошными викторианскими шарами — фарфор, узорное и цветное стекло, — без сомнения, у Тьяков они передаются из поколения в поколение.

— Ух ты!

Майлз едва заметно кивает и улыбается краем рта. Я тайком изучаю его.

— Класс, да? — Он говорит, растягивая слова. — По-моему, фантастика, настоящий Йоль. Но ребята… э-э… не особо…

— Потому что феи нет! — Соломон в синей школьной форме, явно расстроенный, скачет так, что белая рубашка выбилась из штанов. — Где фея? У нас всегда была фея!

Грейс дуется по-взрослому, сдержанно.

— Papi, где фея?