Бен покачал головой и устроился напротив профессора. На ее лице было странное, но привлекательное выражение спокойствия и энергичности.
— Я... я прошу прощения, — начал Бен, — но должен признаться, что плохо помню содержание вашего объявления.
— Да, Либби, наш секретарь, так и сказала. Неважно. Главное — вы пришли.
Бен огляделся.
— Да, я пришел.
— Но плохо представляете себе, что вас ждет. Верно?
— Думаю, что вы правы.
Несколько секунд профессор изучающее смотрела на Бена, и ему показалось, что она готова поблагодарить его за визит и отправить обратно в ту берлогу, из которой он вылез. И он ни в коем разе не стал бы ее винить за это, да и не слишком бы огорчился.
Что это? Депрессия? Кризис среднего возраста? Наверное, и то и другое. Наплевать. Может, вместо консультанта по профессиям у «Добрых соседей» ему стоит наведаться к их же психофармакологу[105]?
— Полагаю, вам стоит знать, — заверила Густафсон, — что вы не первый детектив, с которым я встречаюсь по поводу этой работы. Вы уже третий.
— Чем вас не устроили первые два?
— Они сами отказались.
— Мало предложили? — спросил Бен, зная по опыту' общения с «коллегами по цеху», что это самая вероятная причина.
— Около года назад мы надеялись получить грант и расширить ту часть нашей работы, которая ориентирована на расследования и исполнение законов. Поэтому я и дала объявление, чтобы подыскать подходящих людей. Но потом спонсор решил найти своим деньгам другое применение. Сейчас мы получили средства от другой организации. Их не слишком много, но все же...
— Поздравляю...
— Не хотите ли узнать, о чем идет речь?
«Ладно. Что бы там ни было, я еще ни на что не согласился», — подумал Бен.
— Слушаю вас, — сказал он.
Густафсон взяла из ящика небольшую стопку сложенных вдвое листков и передала один Бену. Заголовок гласил: «Незаконная торговля органами». Ниже, более мелким шрифтом: «Всемирная проблема».
— Торговля человеческими органами в большинстве стран считается незаконной, — заговорила профессор, пока Бен просматривал листок, — но она продолжается и растет в геометрической прогрессии. Доноры, у которых незаконно берут органы, могут быть живы, могут быть мертвы, а могут пребывать и в промежуточном состоянии — «мертв, но не совсем». Большинство из них объединяет одно — нищенское существование. В систему вовлечены продавцы, покупатели, посредники, больницы, клиники и врачи-хирурги. Поверьте мне, мистер Каллахэн, что деньги в этом тайном и нелегальном бизнесе крутятся очень большие — миллионы, даже миллиарды долларов.
Бен отложил листок в сторону.
—Скажите, доктор Густафсон, — сказал он, — если я правильно понял, то бедняку позарез нужны деньги, а человеку со средствами — почка, печень или что там еще, гак?
-Да.
—Если посредничество в обмене органа на наличные считается преступлением, то кто его жертва? И что не менее важно, кому какое до этого дело?
—Сначала я отвечу на ваш второй вопрос, мистер Каллахэн. Доноры очень редко получают то, на что рассчитывали. Обычно это бедняки, которых используют в своих целях богатые. Если вам нужна аналогия, представьте себе бедную молодую женщину, которую подонок с деньгами принуждает заниматься проституцией. «Охрана органов» — всего одно из двух агентств такого типа, но число наших клиентов постоянно растет. Во всех странах начинают понимать необходимость выделять средства на решение этой проблемы. Даже здесь, в Штатах, ситуация, как вы увидите, начинает меняться.
—Вы говорите, что правительства выделяют средства, — сказал Бен, — но мне кажется, что они могут требовать слишком многого.
Снова Густафсон внимательно посмотрела на него.
—Прогресс в этой сфере не слишком быстр, — нехотя призналась она, — вы правы. Но он есть. Когда мы представляем властям любой страны твердые доказательства нелегальной торговли органами, виновных арестовывают.
— Поздравляю, — снова произнес Бен, не зная, что еще можно сказать, и надеясь, что не был циничен или неискренен.
В мире, где обычным делом являются болезни, терроризм, диктатура, наркотики, проституция, продажность политиков и корпоративные сговоры, то, чем занималась Элис Густафсон, не имело первостепенной важности. Она была доньей Кихот — идеалисткой, сражавшейся с преступностью, в которой не имелось жертв и к которой, кроме редких статей в «Таймс», не проявлялось большого интереса.
— Позвольте спросить вас, мистер Каллахэн, почему вы стали частным детективом?
— Сейчас, пожалуй, не могу сказать с уверенностью. Я преподавал в школе, но директор считал, что мои уроки слишком неопределенны и что я не поддерживаю должной дисциплины. Дети меня любили, и я их любил, но... но директор считал, что это ничего не значит.
— Мило!
— Я не читал его рекомендательного письма, но результат моих поисков другой преподавательской работы дает основания полагать, что отзывы были не блестящими. Мне всегда нравились детективные романы, вот я и решил, что стоит попробовать. Я представлял, что нахожусь на месте этих парней, их героев.
— Да, это были парни, что надо, а мой любимый автор — Джон Макдональд. Я прочитала почти все, что он написал.
— Его Трэвис Макджи — вот кто являлся настоящим парнем, я считаю.
Смех профессора был очень естественным и заразительным.
— Действительно, кто бы не захотел жить во Флориде в плавучем доме и спасать красоток-в-отчаянном-положении!
В сознании Бена снова всплыл образ Катрин де Суси.
— Проблема заключалась в том, что я забыл, что все образцы для подражания и все красотки — плод фантазии автора.
—Жить в реальном мире — для многих из нас задача сложная, — профессор откинулась на спинку кресла, постукивая по столу кончиками пальцев. Было очевидно, что она решает, стоит ли продолжать разговор или лучше переключиться на детектива номер четыре. — Так вот, — сказала она, видимо, приняв решение, — кстати о Флориде. Вы еще хотите подробнее узнать о предстоящей работе? Потому что именно во Флориду мы вас бы и отправили.
—Профессор Густафсон, я солгал бы, если бы сказал, что сильно заинтересован в этой работе.
—Ценю вашу прямоту, мистер Каллахэн. Мы всегда это приветствуем.
—Есть небольшая разница между откровенностью и безразличием, профессор.
—Понимаю... Что ж, взгляните на эти фотографии. Мне прислал их патологоанатом из Форт-Пирса, штат Флорида. Его зовут Стэнли Войцек, он изучал у меня медицинскую антропологию. Он хорошо знаком с нашей организацией. Вы, вероятно, правы, говоря о том, что нелегальная торговля органами — это преступление без жертвы, но вот...
За годы работы Бен видел много фотографий, сделанных патологоанатомами: и черно-белых, и цветных, как эти. Тем не менее снимки заставили его глубоко вздохнуть: тело жертвы, юноши лет двадцати, напоминало отбивную.
—Он переходил автостраду в три часа утра и был сбит грузовиком, — объяснила Густафсон. — По мнению Стэнли, смерть оказалась мгновенной.
—Могу себе представить.
—А теперь взгляните на три нижних фото.
—Вы имеете в виду ягодицы этого парня?
—Точнее, область непосредственно над ними. Стэнли пишет, что он абсолютно уверен в том, что за сутки до смерти этот человек стал донором костного мозга.
—И что?
— Он обзвонил все больницы, клиники и всех гематологов в округе, но этот парень нигде не зарегистрирован в качестве пациента.
— Личность установили?
— Нет.
— Отпечатки пальцев?
— В картотеке отсутствуют.
— Господи! И, по мнению патологоанатома, нет никаких сомнений, что он являлся донором костного мозга?
— Сейчас мы может говорить о недобровольном донорстве.
— Уверен, что должно найтись какое-то простое, логическое объяснение.
— Возможно. Теперь взгляните на это.
Густафсон передала Бену папку, на ярлыке которой было от руки написано единственное слово: РАМИРЕС. В папке лежали кассета с пленкой, несколько листков с отпечатанным на машинке текстом, фотографии и две вырезки, одна из газеты «Хэллоуэл-репортер», город Хэллоуэл, штат Мэн, другая из журнала «Нэйшнл Инкуайрер». Обе газеты вышли приблизительно четырнадцать месяцев назад. Бен начал с той, что имела более крупный заголовок:
