Но жара — всего лишь одна из проблем посмертного существования данного джентльмена. В голодные времена живые существа готовы на все. Они питаются. Они выживают. Этот всеобщий инстинкт управляет стадными животными, хищниками, караванами переселенцев и футбольными командами.
Даже Винни Пух и Пятачок готовы слопать друг друга.
Авраам Феррис сделал ошибку, пытаясь бороться за жизнь с тремя сиамскими кошками.
Да, «Фрискиса» ему следовало заготовить побольше.
Я обошла стол.
Левая височная и теменная кости Ферриса странно расходились. Хотя я не могла видеть затылка, было очевидно, что сзади по голове ему нанесли сильный удар.
Натянув перчатки, я двумя пальцами ощупала череп. Кость промялась, как глина. Только кожа головы удерживала развернутые части вместе.
Я опустила голову ниже и изучила лицо.
Сложно было даже представить, как Феррис выглядел при жизни. Левая щека размокла, в воспаленной кровавой каше виднелись обломки молочного цвета.
Несмотря на разбухание и мраморность, с правой стороны лицо Ферриса осталось совершенно нетронутым.
Видимо, жара и гнилостный запах помешали кошкам поработать как следует над этой частью трупа.
Я поняла, почему Ламанш нуждался во мне.
— На левом виске имелась открытая рана?
— Oui. И еще одна — на затылке. Разложение и вздутие сделали невозможным установить траекторию полета пули.
— Мне понадобится полный рентгеновский анализ черепа, — сказала я Лизе.
— Направление?
— Под всеми углами обзора. И еще нужен сам череп.
— Невозможно, — оживился четвертый наблюдатель. — У нас имеется соглашение.
Ламанш поднял руку, затянутую в перчатку:
— Я уполномочен установить истину в этом деле! Вы дали слово, что не станете чинить препятствий.
Серо-желтые лица мужчин покрылись розовым румянцем.
— За исключением крайней необходимости, — добавил Ламанш.
Четвертый присутствующий повернулся к мужчине слева. Тот задрал подбородок. Ламанш повернулся ко мне:
— Доктор Бреннан, вы будете продолжать исследование черепа и уцелевших костей прямо здесь.
— Простите, доктор Ламанш…
— Если это невозможно, просто составьте протокол.
Ненавижу, когда мне диктуют, как надо работать. Терпеть не могу, когда нет информации и не используются оптимальные условия.
Впрочем, я очень люблю и уважаю Пьера Ламанша. Он лучший патологоанатом, которого я когда-либо знала.
Я покосилась на босса. Тот незаметно кивнул. Тогда я перевела взгляд на лица, склонившиеся над Авраамом Феррисом. В каждом отражалась вековая борьба веры против прагматизма. Тело как храм. Тело как каналы и нервные узлы, как моча и желчь.
— Конечно, — пробормотала я. — Позовите, когда будете готовы к снятию скальпа.
Я посмотрела на Райана. Он подмигнул — как любовник, а не как полицейский.
Неизвестная женщина все еще плакала, когда я покидала отделение аутопсии. Спутник — или спутники — вели себя тихо.
Не хочу сострадать кому-либо лично.
Я часто была свидетелем несчастья. Снова и снова присутствовала при лобовых столкновениях оставшихся в живых с их изменившейся реальностью. Еда, которой не с кем поделиться. Разговоры, которые уже никогда не состоятся. Книги, которые некому почитать вслух.
Я видела боль, но не предлагала помочь. Я — аутсайдер, посторонний. Человек, чье болезненное любопытство удовлетворяется созерцанием пострадавших в аварии, на пожаре, в перестрелке. Я — воющая сирена, или натягиваемая желтая лента, или молния на мешке для трупа.
Я ничего не могу поделать. И ненавижу свою беспомощность.
Проклиная себя за трусость, я свернула в комнату ожидания.
Две женщины сидели рядом. Одна — помоложе, я бы дала ей от тридцати до пятидесяти. Бледная кожа, густые брови, темные кудрявые волосы, собранные на затылке. Одета в черную юбку и длинный черный свитер с высоким воротником, закрывающим подбородок.
Женщина постарше была так морщиниста, что напомнила мне кукол из высушенных яблок, которых мастерят в горах Каролины. Одета в длинное черно-пурпурное платье. На месте трех верхних пуговиц — скрученные нитки.
Я кашлянула.
Бабушка-яблоко подняла взгляд. Слезы блестели в миллионе морщинок.
— Миссис Феррис?..
Грубоватые пальцы теребили носовой платок.
— Темперанс Бреннан. Я ассистирую на вскрытии мистера Ферриса.
Голова старушки свалилась вправо, отчего немного сбился парик.
— Пожалуйста, примите мои соболезнования. Знаю вам сейчас очень нелегко.
Молодая женщина подняла на меня завораживающие лиловые глаза:
— Правда?..
Хороший вопрос.
Смерть трудно представить. Я знаю это. Мое понимание не может быть полным. И об этом я тоже знаю.
Мой брат скончался от лейкемии в трехлетнем возрасте. Бабушка умерла, прожив долгую жизнь, более девяноста лет. Каждый раз смерть оставляла глубокий след в душе.
Кевин — просто ребенок из прошлого. О бабушке я вспоминаю еще реже. Я любила своих родных. Они любили меня.
Но моя жизнь вращалась не вокруг них, к тому же смерти не были случайными.
Как люди справляются с внезапной смертью мужа, жены, ребенка?
Не хочу об этом думать.
Молодая женщина сказала раздраженно:
— Перестаньте притворяться! Вы и понятия не имеете о боли, которую мы чувствуем.
Неуместное замечание, подумала я. Соболезнования есть соболезнования, какими бы они ни были.
— Конечно, нет, — произнесла я, переводя взгляд с одной женщины на другую. Это было довольно дерзко с моей стороны. Родственницы молчали. — Я очень сожалею.
Повисла пауза. Мне показалось, что женщины не собираются мне отвечать.
— Я Мириам Феррис. Авраам — мой муж, точнее, был им.
Мириам хотела было протянуть мне руку, но застыла в нерешительности.
— Дора — мать Авраама.
Дрожащая рука опустилась на колено Доры.
— Я поняла, что наше присутствие при вскрытии не допускается. Мы ничего не можем поделать. — Голос Мириам звучал хрипло и печально. — Это все так.
Молодая женщина замолкла, продолжая смотреть на меня.
Не придумав чего-нибудь утешительного, бодрящего или просто успокаивающего, я использовала стандартную фразу:
— Разделяю вашу боль от потери любимого человека.
Правая щека Доры судорожно дернулась. Ее плечи опустились, голова поникла.
Я подошла, присела перед ней на корточки и положила свои руки на ее.
— Почему Авраам? — задыхаясь, произнесла она. — Почему мой единственный сын? Матери не должны хоронить своих детей.
Мириам проговорила что-то на иврите или на идише.
— Как может Бог допустить подобное?..
Невестка снова сделала ей какое-то замечание.
Дора поглядела в мою сторону.
— Почему он не забрал меня? Я старая. Я готова.
Ее морщинистые губы дрожали.
— На эти вопросы нет ответов, мэм. — Мой собственный голос тоже стал хриплым.
Слеза капнула с подбородка Доры на мой большой палец. Я опустила глаза на маленькое мокрое пятнышко. И сглотнула.
— Могу я предложить вам чай, миссис Феррис?..
— Было бы неплохо, — ответила Мириам. — Спасибо.
Я сжала руку Доры. Хрупкие кости и сухая кожа. Остро чувствуя собственную беспомощность, встала и протянула Мириам визитку.
— Буду наверху следующие несколько часов. Если что-нибудь понадобится, звоните, не стесняйтесь.
Выходя из комнаты ожидания, я заметила одного из бородатых наблюдателей в другом конце коридора. Он не дал мне пройти, преградив дорогу.
— Это было очень любезно с вашей стороны.
Бородач обладал довольно своеобразным дребезжащим голосом, как у Кении Роджерса, исполняющего «Люсиль».
— Одна женщина потеряла сына. Другая — мужа. Я видел вас там. Несомненно, вы умеете проявлять сострадание. Вы человек чести.
Человек чести?..
Мужчина полез в карман, вытащил оттуда конверт и протянул мне:
— Вот здесь — причина смерти Авраама Ферриса.
2
