Никаких признаков жизни.
В фильмах в таких случаях герой начинал дергать дверную ручку, но я не решился, а два небольших окна на прилегающей стене располагались так высоко, что заглянуть в них не получалось. Я решил, что на сегодня прыжков достаточно.
Площадка перед домом была заасфальтирована. От нее вглубь березовой рощицы отходила мощенная цементными плитами дорожка, плавно переходящая в лесную тропинку.
Я обошел дом. С торцовой стороны окон не оказалось. Зато на задней стене я обнаружил два больших панорамных окна. Прижавшись спиной к стене, я проскользнул к ближайшему. Пригнулся к стеклу и заглянул вовнутрь – с виду обыкновенная кухня. Я прошмыгнул ко второму окну. И за ним оказалась кухня, вероятно та же самая. Дом не из тех, где имеется несколько кухонь.
С противоположной торцовой стороны, огибая угол, тянулась терраса. Но добраться до нее оказалось непросто, особенно с больной ногой, потому что земля здесь круто обрывалась. Я закинул правую ногу на перила, зацепился ею за столбик, державший крышу, подтянулся и спрыгнул на дощатый пол. Хорошо, что догадался надеть перчатки.
Должно быть, в солнечный день с этой террасы открывался великолепный вид.
Я прижал нос к стеклянной двери – темнота.
Правда, на стене просматривались очертания чего-то похожего на большой телевизионный экран. На письменном столе стоял компьютер. Он был включен, но монитор не горел. Больше я ничего не разглядел. Прошелся по террасе и увидел, что другая ее сторона не висит в воздухе на опорах, а покоится на земле. Здесь можно забраться на нее ценой гораздо меньших усилий. Я перекинул ногу через перила и спрыгнул во двор.
В правой лодыжке пульсировала кровь.
Если Бергстрём дома, то где он?
А Лизен?
В доме зазвонил телефон, но никто не взял трубку.
Я вгляделся в березовую рощицу. Уходящая в нее тропинка терялась во мраке, но из фотографии Эгона Берга я знал, что она ведет еще к одному маленькому домику или сарайчику. Я направился к нему и уже достиг рощи, когда засигналил мобильный. Я вздрогнул. На дисплее высветилось имя Бодиль. Я отменил вызов, отключил звук, сунул телефон в карман куртки и огляделся.
Ничего подозрительного не заметил, но в следующий момент получил сильный удар между лопаток.
От неожиданности я упал ничком и остался лежать, раскинув руки и ткнувшись лицом в сухие листья. Я не мог пошевелиться, на зубах захрустел песок. Слева появились чьи-то ботинки, и я получил новый удар, в бок. В первое мгновение меня словно парализовало, но потом явилась боль, она распространилась сначала по спине, затем ниже, до кончиков пальцев на ногах.
Ботинки были начищены.
Они возникли справа. Кто-то взял меня за воротник куртки и перевернул на спину. Я все еще не мог пошевелиться, когда надо мной нависло лицо Герта-Инге Бергстрёма.
Я хотел его поприветствовать и напрягся, пытаясь оторвать ладонь от земли, но ничего не вышло.
Бергстрём сжимал в руке топорище. Он обхватил его обеими руками и занес над головой. Я зажмурился. Только не по лицу, только не по зубам… Новые зубы мне не по карману… Я ненавижу дантистов…
Первый удар пришелся в грудь. Второй тоже, только чуть ниже. Что-то хрустнуло, боль в левом боку усилилась, заставив меня забыть о неприятностях с лодыжкой.
– Ты вторгся на мою территорию. Я могу убить тебя, если захочу, – услышал я голос Бергстрёма.
С правой стороны поднялся начищенный ботинок и пнул меня в бок. У меня потемнело перед глазами от боли, а во рту появился привкус блевотины.
Когда Бергстрём схватил меня за воротник, перевернул на живот и потащил по дорожке, я уже почти ничего не воспринимал.
Правда, это не сделало меня менее тяжелым.
Мое волочившееся тело оставляло в земле глубокие борозды.
На зубах скрипел смешанный с грязью песок.
Бергстрём прислонил топорище к выкрашенной красной краской стене, открыл дверь, протащил меня по ступенькам и коридору мимо маленькой кухни с левой стороны и швырнул на пол, так что я сел, вытянув ноги на ковре, и привалился к стене. Не в силах повернуть голову, я скосил глаза, чтобы осмотреться, и встретил взгляд Лизен Карлберг, такой же неподвижной, как и я.
Лицо Лизен покраснело и припухло от слез. Она была привязана к деревянной скамье, какие раньше использовались для телесных наказаний. Я видел их в исторических фильмах и знал, что на некоторых сайтах в Интернете имеются подробные инструкции с чертежами по изготовлению таких скамей в домашних условиях.
На окне спиной к комнате стояла японская кошка, как в фильме с Юстиной, и махала лапой.
Приглядевшись, я увидел, что на Лизен нет ни брюк, ни трусов. На ее губах блестела полоска скотча. Мне бросилась в глаза прислоненная к стене трость, рядом со скамьей. На полке стоял старый граммофон с двумя маленькими колонками и стопка виниловых пластинок. Одна, желтого цвета, лежала сверху, наполовину вынутая из бумажного конверта.
– Я пытался сделать такую же, – заметил я, остановив взгляд на скамье. – Правда, у меня ничего не получилось. Никогда не умел обращаться с рубанком.
Ответом мне стал очередной пинок в бок. В глазах потемнело, Лизен исчезла.
«Манеки-неко», – вспомнил я.
Так называются японские кошки.
Манеки-неко.
Рано или поздно это должно было произойти. Слово вертелось на языке и всплыло в сознании в самый неожиданный момент.
Глава 65
Домик в деревне, ноябрь
Бергстрём посоветовал Лизен подумать о том, что ее ждет, пока он выкурит сигару.
Он тщательно ко всему подготовился, показал ей виниловые диски: Анита Линдблум, Лилль-Бабс, Конни Фрэнсис и Сив Мальмквист, – но поставить обещал «Living Doll» Ричарда Клиффа. И вытащил из футляра горчичного оттенка трость.
На трость велел обратить особое внимание – представить, как Лизен будет больно, когда ее спина станет полосатой, словно шкура зебры.
Потом он вышел и вернулся взбешенным. Чертов журналист!
Явился подсматривать и мешать.
Вероятно, ему тоже стоит преподать урок.
Герту-Инге было многое о нем известно. Стоило оторвать скотч от губ Лизен – и она выложила все, что знала. Но он оставил маленькие разноцветные прищепки торчать на ее ягодицах и вытирал с ее щек пот и слезы, пока она, умоляя и вскрикивая, рассказывала об Анетте Якобсон и о том, как они снимали его в Мальмё. Анетта Якобсон. Надо будет ею заняться.
Но сегодня речь шла о Лизен.
А теперь еще и о журналисте, вспомнил Герт-Инге.
Он тоже попробует трости, когда очнется как следует.
Посмотрим, придется ли она ему по вкусу.
Глава 66
Тот же дом, ноябрь
Режущий глаза белый свет вернул меня в сознание.
Острая боль в правом боку притупилась, зато теперь словно кто-то сдавливал мне грудную клетку стальным обручем.
Лизен лежала в том же положении.
Она хотела что-то сказать заклеенным ртом, мычала и трясла головой снизу вверх, похоже побуждала меня подняться.
– Я парализован, – огорчил я Лизен.
Бергстрёма я не видел.
Лизен еще раз вскинула голову.
– Не могу пошевелиться, – добавил я, хотя и говорить было больно.
Лизен отчаянно застонала.
Потом дверь открылась, и вошел Бергстрём, распространяя по комнате крепкий сигарный дух.
Выходит, он не привиделся мне, когда за стеной я дышал ароматами сконской осени.
Крупный мужчина – ничего не скажешь.
Обвисшие бульдожьи щеки придавали его лицу своеобразное выражение. Удивительно, но, несмотря на возраст и габариты, в его облике чувствовалось что-то мальчишеское. Волосы с косым пробором были зачесаны назад, белая рубашка и темные брюки тщательно выглажены, ботинки начищены.
– Подняться можешь? – спросил он меня.
– Даже пальцем не пошевелю, – выдохнул я. – Ты сделал меня инвалидом.
– Тогда сиди, где сидишь.
Я промолчал, но в этот момент заметил, что могу двигать мизинцем и средним пальцем правой руки.
