окинул взглядом разгром и предложил хоть немного прибраться — хотя бы расчистить на полу место, чтобы можно было сесть.
Провозились с полчаса. Работали все, кроме двоих пострадавших — Себастиана и Лукаса, — а также Дениса, которого никто даже не пытался звать. К этому времени все уже поняли: максимум, чего от него можно дождаться, — очередной язвительности.
Чтобы хоть немного разогнать полумрак, зажгли ещё несколько свечей и расставили их по комнате. При других обстоятельствах хижина, озарённая этой россыпью дрожащих огоньков, могла бы показаться почти уютной.
Почти — если бы не буря, бесновавшаяся за стенами, не лужи на полу, не одежда, промокшая насквозь и вытягивавшая из тела остатки тепла.
И если бы не глухое, тяжёлое, неотступное знание: они отрезаны от внешнего мира.
ГЛАВА 14.
К полудню стало ясно: буря и не думала униматься.
После уборки все снова забрались под одеяла — по двое, в тех же сочетаниях, что и до возни со ставнями. Шерстяные одеяла хоть немного согревали и подсушивали промокшую одежду. Хуже всего было высунуться из-под них: стоило откинуть край, как промозглый воздух тут же набрасывался на мокрые, едва начавшие отогреваться вещи.
Кто-то тихо переговаривался с тем, с кем делил одеяло, кто-то закрыл глаза, кто-то просто смотрел в пустоту. Тим следил за дрожащими на стене тенями, когда Себастьян громко сказал:
— Народ, у нас проблема.
— Какая? — первым отозвался Ральф, явно решив, что должен вмешаться.
— Юлии надо выйти. По нужде.
Ральф пожал плечами.
— Значит, наружу.
— Ты это серьёзно? Её там ветром снесёт.
— А здесь, по-твоему, лучше?
— Вот поэтому я и говорю: проблема.
— Можно устроить туалет в соседней комнате, — предложил Фабиан.
— Фу, — скривилась Дженни. — Какая мерзость.
После ссоры с Яником она впервые заговорила со всеми. До этого всё время шепталась с Леной, и Тима это совсем не радовало. Ему по-прежнему хотелось снова оказаться рядом с Леной, но, похоже, пока об этом можно было забыть.
Фабиан энергично замотал головой.
— Да почему? Там и так грязно, и воняет уже. Ящик, где лежали одеяла, теперь пустой. Его и можно использовать.
— Дженни права, — сказал Яник и с явным отвращением покосился на Фабиана, с которым делил одеяло. — Меня от одной мысли мутит. И дверь там не закрывается. Снаружи, конечно, тоже не сахар, но если держаться у самой стены, то пережить можно.
— Ну так иди, если совсем прижало, — бросил Себастьян Юлии, которая, судя по всему, тоже не пришла в восторг от предложения Фабиана.
— Прижало, — отозвалась она. — Но не до такой степени. В ящик я не полезу. Попробую снаружи.
Она откинула одеяло, поднялась и обхватила себя за плечи.
— Господи, до чего же холодно.
Вспомнив о Лукасе, Тим предупредил:
— Осторожнее с дверью.
Юлия сумела приоткрыть её ровно настолько, чтобы проскользнуть наружу. В ту же секунду в хижину ворвался ветер и задул две свечи. И всё же Тиму показалось, что буря немного сдала. А может, ему просто очень хотелось в это верить.
Через несколько минут Юлия вернулась. Волосы, только начавшие подсыхать, снова слиплись в мокрые пряди.
— По-моему, стихает, — объявила она, одарив Фабиана победным взглядом, и направилась к своему месту рядом с Себастьяном. — Тяжело, конечно, но терпимо. Так что никакой… ящик нам не нужен.
Она юркнула к Себастьяну под одеяло, и они сразу зашептались о чём-то своём.
— Похоже, мне теперь влетит по полной, — тихо сказал Денис.
От неожиданности Тим даже вздрогнул и повернулся к нему. В полумраке лицо Дениса едва угадывалось: свечи в их углу задуло, и теперь туда добирались только слабые отсветы из другого конца хижины.
— Что?
— Неприятности, — повторил Денис. — Ты вообще знаешь, что это такое?
Тим в который раз не мог понять, чего Денис от него добивается и как ему отвечать.
— Конечно, знаю.
Денис некоторое время молча смотрел на него, потом медленно покачал головой.
— Нет. Не знаешь.
У Дениса был редкий дар: двумя-тремя небрежными словами доводить человека до белого каления.
— Да что тебе от меня надо, чёрт возьми? Не спрашивай, если тебе не нужен ответ.
— Вожатые всё выложат лагерному мозгоправу. Он решит, что я как был психом, так им и остался, и что вся эта идиотская вылазка могла прийти в голову только мне. Ну и всё. Конец.
— Конец?
— Ну да. До восемнадцати из интерната носа не высуну. Все поблажки срежут под ноль. Ни прогулок, ни видеоигр, вообще ничего. Вот это и называется неприятностями, чувак.
Тим помолчал, обдумывая услышанное.
— Тогда зачем ты вообще пошёл с нами? Даже без шторма было ясно, что в лагере нашей вылазке не обрадуются. Значит, неприятности тебе грозили в любом случае.
— Да.
Тим подождал, не скажет ли Денис что-нибудь ещё, но тот, видимо, решил, что и этого достаточно. Он обхватил руками подтянутые к груди колени, откинул голову к стене и прикрыл глаза.
Тим последовал его примеру и уже через несколько минут почувствовал, как на него наваливается усталость. Утренние испытания не прошли бесследно.
Но вместе с усталостью подступил и страх — тот самый, старый, давно знакомый страх заснуть.
Этот страх жил с ним уже много лет.
Тиму было шесть, когда мать впервые нашла его ночью у распахнутого окна в коридоре. По её словам, он просто стоял и смотрел в темноту. Придя в себя, Тим не мог понять, как вообще там оказался.
Наверное, он встал с кровати и босиком прошлёпал через комнату в коридор. Во сне. Потом распахнул окно и застыл, уставившись наружу широко раскрытыми глазами. Всё ещё во сне.
Мать отвела его к врачу, но тот только успокоил их. Каждый второй ребёнок хотя бы раз ходил во сне, сказал доктор. Ни малейших причин для беспокойства нет.
И позже, когда Тим раз за разом просыпался среди ночи то в гостиной, то на кухне и видел перед собой встревоженное лицо матери, врач по-прежнему уверял: с мальчиком всё в порядке.
И Тим ему верил.
До той августовской ночи.
К двенадцати годам ночные вылазки случались всё реже. Лишь иногда он приходил в себя в гостиной или на кухне — почти всегда у окна. Иногда открывал его, иногда просто смотрел в темноту сквозь стекло.
Но в ту ночь всё
