было иначе.
Он очнулся посреди невообразимого хаоса. Крики резали слух. Мир распался на кривые, бессвязные обрывки, увиденные под таким странным углом, что он не мог понять решительно ничего. Всё смешалось. Всё казалось ненастоящим. И снова — этот крик.
Перед ним возникло лицо. Распахнутые глаза. Рот — тёмная, страшная пещера. Из него рвался крик. Это была мать. Но почему она так кричала?
Кажется, он лежал на полу. Над ним косо нависала столешница. У самой головы торчала ножка стола. Да, он был на полу, возле кухонного стола. По боку, по ноге растекалось что-то тёплое. Липкое. Он протянул туда руку — и в следующее мгновение бедро прошила ослепительная боль.
Тиму стало страшно. Он ничего не понимал. Попытался подняться, но руки скользнули, не находя опоры, — и тогда он увидел рядом с собой лужу крови.
Как это возможно? Как он…
Стол пошёл кругом, всё вокруг вспыхнуло багровым, и мир провалился в темноту.
Очнулся он в кровати с белоснежным бельём. Рядом, на стуле, сидела мать. Чуть поодаль стоял отец. Оба улыбались, но улыбки у них были слишком осторожными, слишком натянутыми. От этого становилось только страшнее.
— Привет, родной, — сказала мать.
На её правом предплечье белел бинт. Тим огляделся и понял, что находится в больничной палате. Бедро ныло.
— Что случилось?
Мать вдруг заплакала — так сильно, что не смогла выговорить ни слова. Вместо неё заговорил отец.
По его словам, Тим снова поднялся во сне и спустился вниз. На кухне, должно быть, схватил мясницкий нож, оставленный у раковины.
Мать услышала шум, сбежала вниз и увидела его — с ножом в руке. В ужасе бросилась к нему, но, едва оказалась рядом, его рука взметнулась и полоснула её по предплечью.
Через несколько секунд Тим вонзил нож себе в бедро.
— Это пустяки, — сказала мать, и по её щекам побежали блестящие дорожки слёз, когда Тим с тревогой посмотрел на её руку. — Главное, что с тобой ничего серьёзного не случилось.
Нет, не пустяки. Во сне он ранил мать. А потом — себя. И ничего не смог с этим сделать. Он даже не помнил, как всё произошло.
Потом были психологи, психиатры. Его гипнотизировали, без конца расспрашивали, пытались понять, что с ним происходит. И все повторяли одно и то же: скорее всего, такое больше не повторится. Скорее всего.
И действительно, ничего подобного больше не случалось. Ни разу. Во всяком случае, не так. Иногда он ещё просыпался у окна, но со временем прошло и это.
И всё же с того самого дня Тим боялся засыпать. Теперь он знал: стоило ему уснуть — и опасность могла исходить от него самого.
ГЛАВА 15.
Тим, должно быть, всё-таки задремал. Когда он в испуге вскинул голову, сознание его ещё было затянуто плотной пеленой оцепенения.
В хижине всё изменилось. Остальные передвинули вещи, сбились теснее и теперь сидели на полу узким кругом. В центре, среди моря хлебных крошек, лежали остатки хлеба, немного фруктов, баночки с маргарином и джемом, жалкие ошмётки нарезки. Между ними громоздились пустые бутылки из-под колы и апельсинового сока, а тут и там дрожали огоньки свечей.
Все говорили разом, перебивая друг друга, а снаружи буря по-прежнему яростно хлестала по стенам хижины. Как в этом грохоте вообще можно что-то расслышать?
Он откинул одеяло — и тут же натянул его обратно: холодный воздух вцепился в разогретое сном тело, точно огромная ледяная ладонь.
Тим попытался подняться, кутаясь в одеяло, как в плащ. Ноги одеревенели; встать удалось не сразу.
— А, проснулся наконец, — сказал Ральф, когда Тим всё-таки выпрямился. — Иди сюда, поешь.
Голова была тяжёлой, будто налитой свинцом. Сколько же я проспал? Надо наконец приучить себя носить часы.
— Который час? — спросил он, обращаясь сразу ко всем.
— Почти шесть, соня, — ответила Лена и поманила его к себе.
Он опустился на пол рядом с ней. Яник чуть подвинулся, освобождая место. Тим благодарно кивнул.
— Что там снаружи? По звуку не похоже, чтобы стало лучше.
Яник покачал головой.
— Не-а. По-моему, только хуже.
Лена указала на остатки еды в центре круга.
— Тебе бы поесть, пока тут ещё хоть что-то осталось.
Тим отмахнулся.
— У меня в рюкзаке ещё кое-что было.
— Уже вряд ли. Они всё оттуда вытащили и свалили в общую кучу.
— Что?!
Тим рывком вскочил; одеяло соскользнуло с плеч. Он подошёл к столу — рюкзак должен был быть где-то там. Нашёл быстро и тут же убедился: Лена не соврала.
— Вы это серьёзно? Просто залезли в мой рюкзак и забрали всё, что захотели?
— Все были голодные. Каждый выложил, что у него было, — сказал Себастьян тоном, не допускавшим возражений, словно в происходящем не было ровным счётом ничего предосудительного.
Повинуясь внезапному порыву, Тим расстегнул переднее отделение рюкзака и сунул руку внутрь. Пусто. Его новый большой швейцарский складной нож — со всеми мыслимыми инструментами, подарок дяди к поездке в горный лагерь, — исчез.
— Где мой нож? — спросил он, глядя на Ральфа.
— Да вот он, не кипятись. — Себастьян протянул ему нож. Лезвие всё ещё оставалось раскрытым, а клинок был перемазан чем-то жирным. — Похоже, только ты догадался взять его с собой. У нашего великого проводника, как выяснилось, ножа не нашлось.
Тим молча забрал нож, вытер лезвие о штанину, сложил его и убрал обратно в рюкзак. Потом вернулся на место рядом с Леной, сел и посмотрел ей в глаза.
— Ты могла меня разбудить, когда они полезли в мои вещи.
— Я и разбудила. Ты сказал, что всё нормально, — и снова уснул. Не помнишь?
Тим попытался вытащить из памяти хоть что-нибудь, но не нашёл ровным счётом ничего. Ни единого следа.
— Нет. Наверное, ответил в полусне.
Я мог сказать Лене что угодно — и теперь не помнить ни слова. Потому что на самом деле спал. Провалился так глубоко, что обратно уже ничего не всплыло.
Раздражение быстро схлынуло, уступив место знакомому тошнотворному чувству. Оно накатывало всякий раз, когда приходилось допускать: он снова что-то говорил или делал — и потом не мог вспомнить ничего.
— Тут ещё кое-что осталось, — подал голос Ральф.
Он потянулся назад и протянул Тиму бутылку водки. Та уже опустела на две трети.
— На. Хлебни. Согреешься.
Тим взял бутылку и без колебаний
