— Я знаю, Анхел, все происходит, когда происходит. Но даже когда это понимаешь, все равно есть какая-то неопределенность до того, как это произойдет.
— Но если не спать и без конца проворачивать это у себя в голове, как в стиральной машине, это никак не скажется на результате, так что ты можешь с таким же успехом благополучно выкинуть это из головы. Когда случается что-то ужасное, действуй, но не мучай себя пустым теоретизированием.
Мануэла стала еще яростнее листать журнал, но теперь она чувствовала себя лучше. Да, Анхел умеет ей помочь. Он старше. У него авторитет. У него опыт.
— Тебе легко говорить, — мягко возразила она. — Ты не должен банку шестьсот тысяч евро.
— Но у меня нет и недвижимости на два миллиона евро.
— Моя недвижимость стоит миллион восемьсот тысяч евро. Шестьсот тысяч я должна банку. При этом гонорар адвокату… Ладно. Не будем о цифрах. Меня от них тошнит. Ни у чего нет цены, пока это не продали.
— Это ты и собираешься сделать, — произнес Анхел своим самым твердым, железобетонным голосом.
— Всякое может случиться, — сказала она, переворачивая страницу с такой силой, что та разорвалась.
— Обычно не случается.
— Рынок нестабилен.
— Поэтому ты и продаешь. В ближайшие восемь часов никто не пойдет на попятную. — Он завозился, стараясь сесть в постели. — Большинство людей охотно убили бы кого-нибудь, лишь бы оказаться на твоем месте.
— С двумя пустыми домами, без всякого дохода от них и когда четыре тысячи в месяц улетают в трубу?
— Видишь ли, мне это положение представляется в более радужном свете.
Мануэле это нравилось. Несмотря на все ее усилия, ей не удавалось убедить Анхела в серьезности ее перечня воображаемых ужасов. Его непререкаемый авторитет заставлял ее чувствовать себя почти девчонкой. Пока она даже не отдавала себе отчета в том, чем стали их отношения, как они удовлетворяют ее самым настоятельным потребностям. Она понимала только, что Анхел дарует ей невероятное утешение.
— Успокойся, — повторил он, притягивая ее к себе и целуя в макушку.
— Вот если бы можно было сжать время и сразу оказаться в завтрашнем вечере, — сказала она, прижимаясь к нему. — С деньгами в банке и свободным летом впереди.
— Давай вечером отпразднуем это в «Сальвадор-Рохо».
— Я сама об этом думала, — призналась она, — но я слишком суеверна, чтобы заранее заказывать столик. Попросим Хавьера. Он приведет Лауру, и тебе будет с кем пофлиртовать.
— Очень заботливо с твоей стороны, — ответил он, снова целуя ее в голову.
Когда Анхел и Мануэла познакомились, казалось, ее желание жить поддерживает лишь юридическая битва с Хавьером и его правом унаследовать дом, в котором он живет. Они впервые встретились в офисе ее адвоката, где Анхел занимался делом о недвижимости своей умершей жены. Как только они обменялись рукопожатиями, она почувствовала, как ей словно сжало желудок: ни один мужчина никогда так на нее не действовал. Выйдя от адвоката, они отправились выпить, и, хотя она никогда не заглядывалась на мужчин старше себя, предпочитая «мальчишек», она вдруг поняла, в чем тут дело. Те, кто старше, заботятся о тебе. Тебе не нужно о них заботиться.
Чем больше она узнавала об Анхеле, тем сильнее становилось ее чувство. Это был феноменально обаятельный мужчина, страстный политик (иногда чересчур страстный), правый, консерватор, католик, любитель боя быков, к тому же из очень хорошей семьи. В политике он умел добиваться компромисса между фанатичными противниками — просто потому, что никакая партия не хотела вызвать его неудовольствие. Когда-то он занимал заметный пост в Народной партии Андалузии, но затем в ярости ушел, потому что не видел возможности ничего изменить. С недавних пор он стал сотрудничать в области общественных связей с небольшой правой партией под названием «Фуэрса Андалусия», которой руководил его старый друг Эдуардо Риверо. Он был одним из авторов политической колонки в газете «АВС», а кроме того, был в том же издании весьма уважаемым обозревателем корриды. Благодаря всем своим талантам ему удалось в довольно короткий срок примирить Хавьера и Мануэлу.
— Вся энергия, которая тратится в судебных процессах, подобных вашему, — негативная энергия, — объяснял ей Анхел. — Эта негативная энергия доминирует в вашей жизни, так что какая-то часть жизни оказывается как бы в подвешенном состоянии. Единственный способ начать жизнь заново — вновь наполнить ее позитивной энергией.
— И как мне это сделать? — спросила она тогда, глядя своими большими карими глазами на этот гигантский источник позитивной энергии перед ней.
— Судебные процессы требуют ресурсов, не только финансовых, но и физических, и эмоциональных, — ответил он. — Так что вам следует повысить продуктивность. Чего вы сейчас хотите больше всего в жизни?
— Этот дом! — воскликнула она, несмотря на то что в ее мечты входил и Анхел.
— Он ваш. Хавьер вам его предложил.
— Всего лишь за миллион евро.
— Но он не сказал, что вы не можете его получить, — заметил Анхел. — Куда продуктивнее зарабатывать деньги, чтобы купить что-то, что вам действительно хочется, чем транжирить их на бесполезных адвокатов.
— Он не бесполезный, — возразила она, но ее волнение улеглось.
Существовали тысячи причин, по которым она пасовала перед обескураживающе простой логикой Анхела, но главным образом это происходило из-за ее подавленного состояния, которое ей не хотелось ему показывать. Поэтому, соглашаясь с ним, в начале 2003 года она продала свою ветеринарную практику, а затем одолжила деньги под залог доставшейся ей по наследству виллы в Пуэрто-де-Санта-Мария и вложила их в бешено растущий рынок севильской недвижимости. После трех лет покупок, ремонтов и продаж она забыла и о доме Хавьера, и о процессе, и об ощущении засасывающей пустоты в желудке. Теперь она жила с Анхелом в квартире-пентхаусе, выходящей окнами на чудесную, украшенную аллеями деревьев площадь Кристо-де-Бургос в самом сердце старого города, жизнь ее была полна и обещала стать еще слаще.
— Как все прошло вчера вечером? — поинтересовалась Мануэла. — Наверняка ты слишком налег на бренди.
— Ох! — Анхел поморщился от боли во внутренностях.
— Утром закуришь только после того, как выпьешь кофе.
— Может быть, мое дыхание станет новой формой дешевой возобновляемой энергии, — сказал Анхел, протирая глаза. — Как и у всех нас: мы производим горячий воздух, насыщенный парами спирта, и больше ничего не делаем.
— Может быть, повелителю позитивной энергии немного наскучили его собутыльники?
— Не наскучили. Они — мои друзья. — Анхел пожал плечами. — В этом одно из преимуществ возраста: мы можем снова и снова пересказывать друг другу одни и те же истории — и все равно смеяться.
— Возраст — это состояние ума, а ты еще молод, — проговорила Мануэла. — Возможно, тебе следовало бы вернуться к коммерческой стороне этих твоих «общественных связей». Забыть о политике и всех этих самодовольных идиотах.
— Наконец-то она искренне призналась, как она относится к моим самым близким друзьям.
— Мне нравятся твои друзья, но… эта политика… — сказала Мануэла. — Бесконечные разговоры. И ничего никогда не происходит.
— Может быть, ты и права, — кивнул Анхел. — Последний раз у нас в стране что-то происходило в ужасный день 11 марта 2004 года.[173] И посмотри, что случилось: вся страна сплотилась и посредством демократических процедур спихнула идеальное правительство. После чего мы склонились перед террористами и ушли из Ирака. А что потом? Снова погрязли в комфорте привычной жизни.
— И стали пить слишком много бренди.
— Именно так. — Анхел посмотрел на нее; волосы у него торчали во всевозможных направлениях, как после взрыва. — Знаешь, что вчера вечером сказал один человек?
— Это было самое интересное за весь вечер? — спросила она, стараясь его раззадорить.
— «Нам необходимо возвращение благонамеренной диктатуры», — провозгласил Анхел, в комическом гневе воздевая руки.
